Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русские над Индией
.pdf
Āăāāъшхэрфшэфшхщ
холеры1, другие, напротив, радуются тому, что им удалось добиться назначения на Памирский пост на зимовку.
Один только хорунжий Лосев сидит поодаль от веселой компании, и, молча, устремив свой взор в темнеющее
впереди ущелье, глубоко погружен он в мрачные думы.
Веселый смех походных товарищей, их постоянное обращение к нему с просьбою выпить, шутки по его адресу
даже не сердят его, он как бы нехотя протестует на приставание веселой компании — не до того ему теперь.
Как он просил командира полка, чтобы он отменил
свое распоряжение об оставлении его на зимовку, какие
он доводы представлял полковнику, что и мать-то стара,
что и брат у него на руках малолетний, ничего не помогло. Командир оставался непоколебим в своем решении.
— Я уже двух уволил от зимовки, — сказал он, — но те
другое дело, те люди семейные, а вы молоды, вам даже полезно поучиться военному делу при боевой обстановке.
Делать было нечего, пришлось покориться. Но не
чувство сострадания к матери, которая далеко не была
так стара, не брат, уже ходивший в гимназию, были причиною такого упорного стремления хорунжего в Маргелан. Совсем другое чувство руководило на этот раз
юным казаком, чувство, сильнее которого нет ничего
в мире, чувство, бороться с которым не может ни один
человек, даже обладающий самым сильным характером
и твердою волею, чувство любви, самой пламенной люб-
1
В 1892 году господствовала сильная холера в Турке-
стане.
241
сыĂруххт
ви управляло Лосевым, и он более не в силах был владеть
собою — он изнемогал.
Когда человек любит женщину первою истинною
любовью, когда в ней сосредоточивается для него один
интерес жизни, когда, кроме нее ничего кругом не интересует его, тогда самая короткая разлука с любимым существом представляется для него чем-то ужасным, чемто чудовищным и невероятным. Расставаясь тогда на
самое непродолжительное время, кажется, что долго,
долго не увидишь любимого лица, не услышишь привычного шороха платья, нежных речей и этих глаз, в которых читается все: любовь, радость и надежда на розовое счастье. Да, при такой любви, обуявшей всем
существом человека, он не может быть далеко от предмета своей страсти. При ней, вблизи от нее, зная, что вот
кончится трудовой день и он найдет отдых и успокоение
в атмосфере, которою он только и дышит, — в обществе
ее, он воодушевленный работник, он с особенною энергией хватается за труд, работает без устали, сознавая, что
все это для того, кто ему дороже всего в мире.
Совершенно другое заметно в разлуке, а особенно
в разлуке долговременной, сопряженной с опасностями
и невозможностью определить время, когда придется возвращаться назад туда, где тебя ждут. Ужасная драма разыгрывается тогда в душе человека, он весь сосредоточен
на одном существе, все мысли его там далеко, далеко, около его дорогого кумира, он не может, не в состоянии ни
работать, ни мыслить ни о чем другом, кроме как о той,
которую он одну любит больше всего на свете. И вот он,
242
Āăāāъшхэрфшэфшхщ
как Прометей, прикованный железными цепями, рвется
и не может вырваться туда, куда зовет его этот дорогой
ему образ. Сердце его обливается кровью, и злая разлука,
как древний ворон, клюет его и терзает на части.
Такая вот буря клокотала в душе Лосева с самого дня
выступления его из Маргелана.
Она — его счастье и отрада в жизни — провожала
его вместе с матерью, и он не мог урвать минуты, чтобы
крепко прильнуть к ее губам. Он молча, глядя ей в глаза,
пожал руку, а она крепко сжала его пальцы своей маленькой ручкой, глаза ее подернулись слезой, и она отвернулась. Он собрал все силы свои, чтобы не заплакать,
этого он уж никак не мог допустить.
Раздалась команда. Войска потянулись походными
колоннами, поднимая пыль.
— Прощай, Лена, — прошептал он, как-то нервно
тряхнул ее руку и побежал, не оборачиваясь, к своей лошади, вскочил в седло, рванул за поводья, пригнулся
и в карьер пустился догонять сотню.
Быстрая скачка отуманила его, и он на мгновение забылся. Обогнав пехоту, он затянул удила. «Для чего я так
скакал?» — подумал он, но не нашел себе ответа.
Да, уходить медленно, шагом, от любимого существа — это мучительно, это не то что сесть в вагон железной дороги и в одно мгновение очутиться далеко, далеко
от всего дорогого, любимого, близкого тебе... — да,
это не то.
Весь переход Лосев думал только о своей Леночке,
о вечере накануне разлуки, как они, сидя под розовым
243
сыĂруххт
кустом, строя планы будущей совместной жизни, так
много и жарко целовались и клялись в верности...
Тут он немного вздрогнул, ему особенно ярко представился поручик Чаров, этот красивый, немного нахальный юноша, по уши влюбленный в его Лену, он ненавидел его всею душою и сильно ревновал его к невесте.
Однако он не замечал этого, ему казалось, что он только
ненавидит Чарова, но отнюдь не ревнует его. По его мнению, ревновать женщину — значит не уважать ее, не любить тою чистою любовью, которою он любил Лелю
Гладкову. Но в том-то и беда, что ни один ревнивец не замечает за собою своего недостатка и не знает предела
этому ужасному чувству, применяемому иногда без всякого повода.
Лосев и Чаров были друзьями, на одной квартире
жили, были на «ты», скучали друг без друга, и так бы это
продолжалось бесконечно, если бы не приехали в город
Гладковы.
Встретив в собрании Лену, эту миленькую блондинку с кудрями роскошных золотистых волос, оба офицера
влюбились в нее и наперерыв старались снискать ее взаимность, которая и выпала на долю Лосева.
Однако Чаров не унывал и продолжал свое ухаживание даже и после того, как его друг стал женихом Гладковой, которая не считала нужным отстранять веселого
собеседника, друга избранного ею человека, и относилась к Чарову по-товарищески. Она прекрасно замечала,
что жениху ее не нравится, что она не отталкивала от
себя Чарова, она видела, что Лосев ужасно злится, когда
244
Āăāāъшхэрфшэфшхщ
она весело балагурила с ненавистным ему человеком, но
уж такова была Лена Гладкова, что раз она решила поставить на своем, то никто не мог помешать ей в этом.
Она ужасно любила Лосева, и, попробуй он охладеть
к ней, она бы вцепилась в него, не отпустила бы его от
себя или бы покончила с собою, но она была упряма.
Ее забавляла ревность Лосева — ей просто весело
было, когда он, исполняя ее приказание, должен был
быть любезным и вежливым по отношению к человеку,
которого пламенно желал уничтожить, стереть с лица
земли. Это была простая прихоть, так свойственная
женщинам.
— Так вот ты как меня любишь! — говорила она Лосеву, когда тот упрекал ее за беседу с Чаровым. — Тебе
не нравится, что мне весело, когда Чаров начинает рассказывать свои веселые истории, стыдись, — говорила
она, — ведь это даже смешно и противно такое недоверие, ведь это неуважение ко мне, ты начинаешь досадовать на меня, а досада — чувство ужасное, раз оно вкрадется в наши с тобою отношения, то добра не будет.
Я хочу, это мой каприз, чтобы Чаров бывал у нас и ты не
делал бы из этого скандала, и если ты любишь меня, то
поймешь и будешь паинькой. — Она пригнулась к нему,
ее губки близко придвинулись к его лицу, локоны защекотали его пылавшие щеки, в глазах его помутилось,
какая-то нега разлилась по всему телу. Он не сознавал,
что вдруг произошло с ним, только он чувствовал, что
случилось что-то особенное, не похожее на обыденное,
245
сыĂруххт
земное... и ему было так хорошо, как бывает это раз
в жизни и больше не повторяется.
Он смирялся и уступал, а на другой день снова возмущался, старался унизить в глазах невесты своего друга, называл его подлецом, негодяем, грозил вызвать на
дуэль и т. д.
Однако до дуэли не дошло — друзья объяснились
и разъехались врагами, но Чаров продолжал бывать
в доме Гладковых, где его очень любили за веселый характер и охотно приглашали. Тут Лосев увидел, что промахнулся, дав более свободы действия своему врагу разрывом с ним, и еще сильнее возненавидел его.
Вдруг поход. Лосев должен был идти, оставаться
было невозможно.
Готовился и Чаров, к радости несчастного жениха,
назначенный в авангард отряда. Но всякое несчастье
бывает неожиданно и рушится всегда на неприготовленную голову. Накануне выступления Чаров, пробуя
купленную лошадь, упал с нее и вывихнул ногу, идти
в поход он не мог, пришлось лечь в госпиталь. Ужасно
страдал теперь Лосев, он не ожидал такого удара судьбы и теперь считал себя самым несчастным человеком
в мире.
Он рисовал себе картину, как его Лена ходит навещать больного Чарова, и вот, казалось ему, она начинает
любить его все больше, сильнее и, отказав ему, идущему
теперь, быть может, на смерть, выходит замуж за врага
его, за гнусного, гадкого человека.
246
Āăāāъшхэрфшэфшхщ
Вот что терзало душу бедного Лосева всю дорогу. То
ему представлялось, что выздоровевший Чаров сидит теперь в тенистом саду с нею — там, где так недавно они
испытывали вдвоем столько счастья, то ему казалось, что
ненавистный враг его, глядя в глаза его невесте, крепко
сжимает ей руки и вдруг... дальше он боялся углубляться
в свои мрачные предположения, он вскакивал и начинал
ходить по бивуаку. Он ненавидел в такие минуты свою
Лену, презирал ее и, сжимая кулаки, сквозь зубы бормотал: «Вот погодите, голубки, я вас... врасплох».
Но вдруг снова нежная любовь к оскорбленной только что им девушке еще с большею силою зажигалась
в нем, и он доставал ее карточку, ставил перед собою
и долго, долго глядел на нее и не мог наглядеться, налюбоваться дорогими ему чертами. Долго любовался он
портретом и потом пламенно прижимал его к губам.
Огарок стеариновой свечки тускло освещал внутренность палатки, покачивавшейся от дуновения ветерка; на бивуаке было все спокойно — все спало после
тяжелого перехода, только издали вместе с ветром долетал нестройный звук, производимый жующими свой
ячмень лошадьми, да удары их копыт о каменистый
грунт Памира.
Спрятав карточку, Лосев пододвигал ягтан
1
к кровати, усаживался на нем, доставал походную чернильницу
и бумагу, подкладывал под нее папку от планшета и начинал писать. Долго, почти до рассвета, писал он свои
1
Вьючный сундук.
247
сыĂруххт
послания к невесте и все не мог высказаться, все чего-то
не хватало.
В этих письмах сквозила и любовь самая нежная, хорошая любовь, и бешеная страсть, поэзия и ревность
жгучая, тоска безотрадная — всего было много в них, тяжелые конверты с такими посланиями отправлялись им
с каждой оказией по назначению.
Получал и он письма, но они не удовлетворяли его,
он их уже знал наизусть, перечитывая каждый день по
приходе на бивуак в своей палатке. Все спят, а Лосев пишет или читает, так и прозвище он получил «писатель».
Два месяца прошло после выступления, и в деле он
побывал, пороху понюхал, а мысль о возвращении не давала ему покоя. Писем от Лены он получил всего шесть,
а ему хотелось их получать каждый день, два раза
в день, — ежечасно. За последние две недели он не получил ни одного письма.
«Так и есть, — думал он, — мои предположения сбылись». И снова тоска завладевала им, и он начинал хандрить.
Известие о выступлении воскресило беднягу, но каково же было его разочарование, когда он именно, он,
никто другой, был оставлен зимовать. В отчаянии он
бросился к командиру, но напрасно — ничего не помогло, все доводы его были опровергнуты, он был оставлен
в числе двух казачьих офицеров.
Вот отчего он грустный такой сидел поодаль от ликующей толпы товарищей, не принимая участия в их веселье. Невесело ему было.
248
Āăāāъшхэрфшэфшхщ
— В ружье! — раздалась команда проскакавшего командира, все поднялись, солдаты заволновались, разбирая ружья, и отряд направился дальше.
— А знаете ли новость, господа? — подъехал к офицерам адъютант. — Ведь мы, пожалуй, и все зазимуем.
— Что вы? Быть не может! — посыпалось на него со
всех сторон. У всех на лице мелькнуло беспокойство.
— Да вот, смотрите! — Адъютант стал читать бумагу.
По распоряжению высшего начальства отряду было
приказано зайти на озеро Ранг-Куль, построить там крепость и оставаться до распоряжения.
Вот так и в Маргелан пошли! Вот так сюрприз! Уж
прямо бы повели на Ранг-Куль, а не дразнили бы возвращением, думал каждый.
А Лосев, опустив поводья и склонив на грудь голову,
ехал обратно к Памирскому посту, грустный, переполненный зависти к удаляющемуся отряду.
15
ǝǍǚǐ˨ǗǠǘǩǞǗǛǒǠǗǝǒǜǘǒǚǕǒ
ǍǡǐǍǚǞǗǕǖǙǍǖǛǝ
семидесяти верстах от Памирского поста, среди
огромной котловины, окаймленной невысокими,
но покрытыми снегом горами, над которыми ве-
Ǐ
блестя своею седою головою над Памиром
лись два небольших озера, одно восточнее другого, соединенные довольно широким протоком, — это и есть
озера Шар-Куль и Ранг-Куль. Здесь, на восточном берегу
Ранг-Куля, и раскинул отряд свои палатки.
Куль и потому, совершив теперь переход в 20 верст, чувствовали себя достаточно бодрыми, чтобы приняться за
работу, и работа закипела.
есть отец ледяных гор) высится на 25 000 футов над уровнем моря.
личественно возвышается вершина Муз-Таг-Ата,
1
, расположи-
Отдохнули солдаты накануне на берегу озера Шар-
1
По новейшим измерениям вершина Муз-Таг-Ата (то
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]