Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ролевые функции СМИ в процессе политической мифологизации. Монография
.pdf
времени поистине оккультные шедевры, подобные приведенному здесь («Если
тебе – комсомолец имя, имя крепи делами своими»);
– мифологему огня. Символика огня получила глубинное измерение,
поскольку огонь есть метафора для описания самого Бога (Яхве – огонь
рождающий);
– мифологему руки. В индийской традиции многорукие боги и богини
имели знак многократного усиления могущества и силы. В тоталитарной
живописи, графике и скульптуре рука, как правило, находилась на переднем
плане;
– мифологему отца. В древнем мире вопрос о жизни и смерти
новорожденного решал отец. Если отец брал его на колени, то ребенок
принимался в семью и отец соглашался взять на себя заботу о нем. Дети,
которые не признавались, подкидывались или умерщвлялись. Известно
изображение на хеттском золотом кубке Исхаланлу 1100 до р.х. – акушерка
протягивает ребенка отцу, чтобы тот взял его на колени. К патрициям в Риме
принадлежали лишь те, кто мог назвать имя своего отца, плебеи вели свой род
от матери (отец народов);
– мифологему серпа. Серп Луны – убывающей и нарастающей – символ
разрушительной работы времени. Безносая и костлявая смерть изображается с
серпом или косой. Серп – орудие крестьянского труда. Серп и молот – эмблема
пролетарского государства. Расчленение единства серпа и молота – это явный
отход от догматов партии. Подобная ересь резко осуждалась идеологами;
– мифологему Солнца. Героический образ, король неба, Солнце сообщает
энергию всем планетам. Ядро солнечного символизма – героическая или
отважная сила, творческая и направляющая. Солнце поддерживает жизнь в
явленном мире;
– мифологему цвета (белый, красный, черный). В символике
алхимического цвета четыре этапа алхимического процесса обозначались
четырьмя цветами: черным (nigredo, или эфиоп) обозначалось состояние
«первичной материи» – символ души в исходном греховном состоянии, в
начале работы, знак господства низших сил, а также символ теневой или
темной стороны личности по Юнгу. Белый цвет означал простейшую работу,
первое превращение полученного металла в ртуть. Красный цвет – знак
страсти, его вещество – сера. И конечный этап – это получение золота, или
философского камня, именовавшегося также эликсиром.
Психологически черный цвет соответствует стадии сомнения и
раскаяния; белый – просветлению, восхождению, откровению и прощению;
красный – страданию, возвышению и любви.
Красный цвет становится цветом Октябрьской революции («Красный
рыцарь» прошел проверку всеми возможными испытаниями, окровавленный в
битвах, которые только можно себе представить, обладающий высшей
мужественностью, победитель всего, что можно победить, осуществляя цель
81
147
своей жизни, достоин награды – золота в его предельной трансмутации –
прославления и возвеличивания;
– мифологему о сотворении мира. («Мы наш, мы новый мир построим,
кто был никем, тот станет всем»);
– солярные мифы, построенные на аналогии солнечного совершенства
(«И солнце свободы взойдет над нашей страной»).
Мифологемы приближались к метафоре, но они были насыщены
определенной политической направленностью. Являясь частью мифа, именно
они наполнялись социально значимым содержанием. Образы, символы, мифы,
тоталитарные инициации составляли основу революционной идеологии. Им
была присуща эсхатологическая и телеологичесая ориентация во взглядах на
развитие общественной жизни (образ светлого коммунистического общества,
оправдание жертв во имя этого будущего). Тоталитарные мифы не подлежали
критике и носили характер религиозно-революционных символов, на их основе
давалось рациональное объяснение всех общественных событий, а идеология
носила обязательный для всех характер и была проникнута патерналистским
духом, покровительственным отношением вождей, постигших социальную
истину, к непросвещенным массам. Тоталитарный мир стремился не просто к
знакам, а к суперзнакам. Именно в такой роли и выступали мифы
тоталитарного режима.
Тоталитарная мифология выступала неотъемлемой частью политической
системы еще и потому, что любая власть нуждается в легитимности и в
символах, ее олицетворяющих. Мифы в тоталитарном государстве становились
искусственными ограничителями информационного поля. Процесс их создания
совмещал в себе два аспекта: взгляд из прошлого или в прошлое
(диахронический аспект) и средство объяснения настоящего (синхронический
аспект).
В начале ХIХ века русская идея была скомпрометирована последним
императором, его «несчастливым» царствованием от имени Христа. Несколько
лет в России продолжались стихийные бунты против государства. Большевики,
точно оценившие ситуацию, начали бороться за историческую русскую правду,
воскрешая в сознании народа образы минувшего, былой славы русского народа.
С их приходом в сознание народных масс активно внедрялся миф о былом
величии России.
Свержение монархии в условиях еще не сформировавшейся и не
устоявшейся республики объективно вело к вакууму власти. Реальную же
власть может взять в свои руки только какая-то группа, способная заполнить
этот вакуум и прекратить хаос. Ею оказались большевики, имитировавшие
народоправство. Свергнув самодержавие, они подорвали веру в божественное
происхождение власти, царя. Но им понадобились другие политические мифы.
На эту особенность революций, как своего рода катартический акт, указывал
Р. Барт. Наполненность мира политикой делается явной, «она делает мир, и
весь ее язык функционально поглощен этим деланием. Создавая слово
82
148
149
150
полностью, от начала до конца политическое (в отличие от мифа, чье слово
изначально является политическим, в итоге же природным), революция тем
самым исключает миф. Революция тождественна отсутствию мифа»
.
Мифы, рожденные тоталитарным режимом, отличалась примитивизмом,
компактностью, были легко обозримы, замкнуты и просты для понимания.
Тоталитарные идеологи исходили из того, что человек – существо
несовершенное, его легко увлечь лживыми посулами, заставить уверовать в
фальшивых идолов, в светлое коммунистическое будущее. Народные массы
приняли швондеровский популизм. В новой мифосистеме все было
перевернутым: пространство и время, визуальное и вербальное пространство,
категории сознания. Культовой стала фигура человека от станка, от сохи
(«каждая кухарка может управлять государством!», «кто был ничем, тот станет
всем!»). Эти мифоконцепты, искаженные представления о реальности активно
помогали позитивному восприятию новой государственной структуры, ее
реалий, органично вводились в структуру мифа, а соответственно –
вырабатывали единые схемы мышления и поведения.
Пришедшему к власти тоталитаризму, по справедливому мнению Ханы
Арендт, становилось «все труднее сохранить характерное пренебрежение к
фактам, строгую приверженность к правилам вымышленного мира, хотя эти
установки остаются для него так же существенны, как и прежде, и
тоталитаризм, придя к власти, должен постоянно отвечать на вызов
реальности»
. Всесильная тоталитарная власть активно выступала главным
гарантом идеологического контроля над населением. Тоталитарный миф,
пронизывая всю жизнь общества, напоминал библейский, где миф о
православном царстве возрождается в мифе о первом социалистическом
государстве. Основные клише тоталитарной пропаганды: «Единый и
нерушимый Советский Союз», «Меч революции карает изменников Родины»,
«Слава героям (труда, колхозных полей, воинам)» и др. Заботливо радеющее о
своих гражданах государство – прямой образ материнского символа. «Мать, –
отмечает К. Юнг, – является также символом коллективного бессознательного,
левой и ночной стороны существования – источника Воды Жизни: именно мать
первой питает тот образ Анимы (души), который мужчина предположительно
проецирует на женщину, переходя от матери к сестре и, наконец, к любимой.
Преимущественно материнская социальная модель – матриархальное
общество – характеризуется, по Бахофену, особым подчеркиванием кровного
родства, преданностью земле и пассивным принятием природных явлений»
Это последнее, «преданность земле», «пассивное принятие явлений», в полную
меру эксплуатировалось идеологами тоталитаризма («Любовь к Родине сильнее
смерти», «Нет земли краше, чем Родина наша», «Велика святорусская земля, и
везде солнышко» и др.). В первые дни Великой Отечественной войны
«материнское начало» с высочайшим пропагандистским успехом было
материализовано в плакате «Родина-мать зовет!».
.
83
151
152
Для мифологического и идеологического обоснования режима
большевики внушали народу веру в то, что он сам и есть «богоносец», а в своих
прямых избранников – как в «богоизбранных слуг».
В новой мифологии также постоянно присутствует пролетарский герой.
Героический персонаж олицетворяет собой идеалы новой жизни, советского
героизма, новые идеалы и ценности нового социума. Фигура героя является
главной темой пролетарских СМИ, только со временем акценты с пропаганды
подвигов героев гражданской войны постепенно смещаются на героев труда.
Под них подгонялись новые моральные ценности. Высочайшая энергетика и
напряженность мифа пролетарский герой позволяла органично вписывать его в
любые формы. На первый план выходит символика героического поведения,
схема которой – презрение к трудностям и смерти. Герои индустриализации и
коллективизации лишены страха, они должны были подавлять в себе все
эмоции, чувства, слабости. По-прежнему сохраняется лозунговая
направленность идеологии тоталитарного типа.Их реализация позволяла
избавляться от «буржуазных спецов», воспитывать нового тоталитарного
человека, и в соответствии с ними формировалась тематическая
направленность прессы: рассказы о людях из низов, из гущи народной, и их
мифологизация
. При этом герои в амбивалентных текстах выражали мощь,
силу, волю, железное сознание. И если предшествующие символы власти –
скипетр и держава – были выполнены из драгметаллов, то символами мощи и
силы тоталитаризма стали индустриальные материалы и техника.
Миф о герое является наиболее распространенным и известным. Его
притягательность очевидна, а психологическое значение менее очевидно, но не
менее значимо. При этом героические мифы совсем не похожи в деталях, но
весьма сходны по структуре. У них единая композиция. Новый политический
герой, как правило, рождался в семье скромного достатка, с ранней юности о
нем рассказывают как об обладателе нечеловеческой силы, редкостном
трудолюбии, о быстром продвижении к славе или к власти, о его битвах с
силами зла и их разгроме, о его гибели из-за предательства или в результате
героической жертвы. Подобная модель имеет определенное психологическое
значение для человека, стремящегося раскрыть и утвердить свою
индивидуальность, и для всего общества, аналогичным образом нуждающегося
в установлении своего коллективного «лица». Но героический миф имеет еще
одну особенность. «Первоначальная слабость героя уравновешивается
появлением сильных покровителей, опекающих героя и облегчающих ему
решение сверхчеловеческих задач, с которыми невозможно справиться без их
помощи. Так, например, среди древнегреческих героев у Тезея богомпокровителем был бог моря – Посейдон, у Персея – Афина, Ахиллеса наставлял
и обучал мудрый кентавр Хирон»
.
Подобная героизация порождала деперсонификацию, универсализацию
мышления, тотализацию личности. Эти качества способствовали не столько
реализации определенной идеологической программы, сколько захвату власти
84
153
154
и установлению тотального контроля над массами. Беспокойство в отношении
тоталитарных правительств вызывает не только их особая жестокость, но и то,
что за их политикой стоит совершенно новое и беспрецедентное понимание
власти. «Точно так же, как за их Realpolitik кроется совершенно новое и
беспримерное представление о реальности, – считает Х. Арендт. – Полное
пренебрежение прямыми последствиями, а не жестокость; неукорененность и
отрицание национальных интересов, а не национализм; презрение к
утилитарным мотивам, а не безоглядное преследование собственных интересов;
«идеализм», т.е. непоколебимая вера в идеологический вымышленный мир, а не
жажда власти, – все это внесло в международную политику новый и более
дестабилизирующий элемент, нежели если бы это была простая
агрессивность»
.
В античной истории и в обрядах современных первобытных племен
содержится богатый материал о мифах и ритуалах посвящения (инициации),
проходя через которые, юноши и девушки разлучаются с родителями и
поневоле становятся членами клана или племени. Но поскольку насильственное
отторжение от мира детства принесло бы ущерб изначальному родительскому
архетипу, то это обращают во благо через целительный процесс включения в
жизнь общины. Тождественность общины и личности часто символизируется
тотемным животным. Община исполняет притязания ущемленного архетипа и
становится своего рода вторым родителем, которому молодежь первоначально
приносится в символическую жертву, знаменующую возрожд ение к новой
жизни. В этой драматической, по мнению Юнга, церемонии, очень похожей на
жертвоприношение силам, которые могут забрать молодого человека к себе, мы
видим, что силу действия изначального архетипа нельзя до конца преодолеть —
как это было продемонстрировано при рассмотрении битвы героя с драконом, –
не почувствовав ущербной отчужденности от плодотворных сил подсознания.
Но «между героическим мифом и обрядом инициации есть одно
бросающееся в глаза отличие. Типичный героический персонаж из сил
выбивается, чтобы достичь своей амбициозной цели и, в конце концов,
приходит к ней, пусть ценой немедленного наказания или смерти за свою
hybris. В противоположность этому в обряде посвящения новообращаемого
призывают отказаться от амбиций и всех желаний и покориться суровому
испытанию. Он должен желать участвовать в испытании, не надеясь на успех –
фактически быть готовым к смерти. И хотя видимая сторона испытания может
быть мягкой (длительный пост, лишение зуба, нанесение татуировки) или
мучительной (боль от обрезания, надрезания и других увечий), цель всегда
одна: вызвать символическое переживание смерти, из которого может
возникнуть символическое переживание нового рождения»
.
Обряд инициации в советском обществе затрагивал все возрастные
категории: торжественный прием в октябрята, пионеры, в ряды ВЛКСМ, в
члены коммунистической партии и широко танслировался СМИ. Он
маркировался определенными фишками, тотемами (значками, галстуком,
85
155
комсомольским, партийным билетом и т.д.). Значительная часть участников
инициаций вынуждена была отказываться от каких-либо убеждений, зачастую
скрывая это.
Тоталитарное государство также сумело довести до абсурда и
утрированности принцип монологичности. В качестве разговора с ним
допускались только положительная информация, увеличение сегментов
положительных символов, хвалебной риторики, исчезновение негативного.
Тоталитарный миф ничего не скрывал, его функция заключалась в деформации
той или иной ситуации, а не в установлении и показе истины.
Помимо этого, с первых же шагов пролетарского государства
формировалась атрофированная обратная связь, выражавшаяся, к примеру,
аплодисментами, хотя допускались другие формы реагирования, несогласия.
Высочайшая энергетика и напряженность мифа позволяли органично
вписывать его в любые формы. Былины, героические предания звучали в
народной памяти. В ряду с именами Ильи Муромца, Алеши Поповича,
Добрыни Никитича, Разина, Пугачева рождались новые мифы – о Чапаеве,
Петьке, Анке-пулеметчице, Буденном.
Целью политических мифотворцев являлось и необходимое искажение
реальности для достижения определенных политических целей. Для этого
появился «советский новояз». Советское государство активно переименовывало
окружающий мир. «В реальности советского новояза пульсировала особая
жизнь. Советское государство стало активно переименовывать окружающий
мир: министры стали наркомами, офицеры – командирами, солдаты –
красноармейцами и т.д. По магическому принципу новые слова должны были
изменить реальность. Города и улицы переименовывались в честь пролетарских
вождей: Ленинград, Сталинград, Киров, Орджоникидзе и т.д. Появились
искусственно образованные имена: Эрлен (эра Ленина), Ревдит
(революционное дитя), Марксина, Нинела («Ленин» наоборот), Лестан (Ленин
и Сталин), Марлен (Маркс, Ленин) и т.д»
.
Реальным бытием обладали лишь общие понятия – «универсальный», а
индивидуальные, конкретные вещи являлись не более как их «атрибутами».
Преобладание вербального над реальным, риторика и пафос побед скрывали
истинное состояние дел, вербальное пространство становилось важнее
невербального, общество нуждалось в символах. Этапы подобной
символизации представлены в работах Л. Троцкого: «Создана была целая
наука: фабрикация искусственных репутаций, сочинение фантастических
биографий, рекламы вождей по назначению. Особая, малая наука была
посвящена вопросу о малом президиуме. Со времен Октября повелось так, что
на бесчисленных собраниях в почетный президиум выбирались Ленин и
Троцкий. Сочетание этих двух имен входило в разговорную речь, стихи и
частушки. Надо было разъединить два имени, хотя бы механически, чтобы
затем политически противопоставить их друг другу. Теперь в президиум стали
включать всех членов политбюро. Потом стали их размещать по алфавиту.
86
156
157
Затем алфавитный порядок был разрушен в пользу новой иерархии вождей. На
первое место стали ставить Зиновьева. Пример подал Петроград. Еще через
некоторое время стали появляться почетные президиумы без Троцкого. Из
состава собрания всегда раздавались бурные протесты. Нередко председатель
оказывался вынужденным объяснять опущение моего имени недоразумением.
Но газетный отчет, разумеется, умалчивал об этом. Потом первое место стало
отводиться Сталину. Если председатель не догадывался провести то, что
нужно, его неизменно поправлял газетный отчет. Карьеры создавались и
разрушались в зависимости от расстановки имен в почетном президиуме»
.
Подобная визуальность, производная тоталитарной системы, позволяла
контролировать как вербальное, так и невербальное пространство, а мифы
опутывали все это пространство. Вербальность и визуальность являлись двумя
основными координатами, по которым строилась тоталитарная идеология,
унифицирующая сознание граждан.
Классовая структура тоталитарного государства также складывалась по
двум направлениям: рабочий класс и крестьянство. Интеллигенция относилась
к так называемой прослойке. Причины такой дифференциации – в безусловной
подчиняемости этих двух классов. Согласно партийной концепции Германии,
отмечает Ж. Желев, самая чистая, не развращенная политикой часть
населения – крестьяне, поэтому они становятся излюбленным сюжетом
официального изобразительного искусства
.
В период 1917-1922 гг. 2 млн. граждан, относящихся к «прослойке»,
покинули Россию. Среди них были те, кого называли буржуазной
интеллигенцией. Их было труднее держать в повиновении, поэтому они
изначально признавались испорченной частью нового общества. Знания,
профессионализм, опыт потомственной российской интеллигенции являлись ее
другой, дореволюционной жизнью. На самостоятельное существование имела
право только техническая интеллигенция. Гуманитарные знания объявлялись
бессмысленными и предавались осмеянию. Для подрастающего поколения
«недобитой контры» и интеллигенции существовали официально оговоренные
и узаконенные проценты приема в высшие учебные заведения: 60-80 процентов
выделялось для детей рабочих и крестьян. Так создавалась модель новой
пролетарской интеллигенции, построенная на уничтожении одних и
возвеличивании других, людей из рабочего класса и крестьянства. Миф
формировал тоталитарную ментальность не под воздействием реальных
событий, а с точки зрения их вербального освещения. Особенностью такого
формирования было не только наличие готовых решений, но и легкость
подведения под известное, новых фактов.
Для тоталитарной идеологии также была характерна категория
анонимизации, которую можно охарактеризовать как конструкт, способный
объяснить некоторые процессы, связанные с тоталитарной ментальностью.
«Ситуация в восприятии страны запутывалась окончательно дублированием
многих звеньев управления: ЦК – Совмин, обком – облсовет, горком –
87
158
159
160
161
горсовет, райком – райсовет. По письменному праву власть принадлежала
одной структуре, фактически – иной. Поэтому на поверхности всегда было
анонимное принятие решений
. В СМИ преобладали ананонимные тексты или
подписанные псевдонимом.
Новым содержанием в политическом процессе тоталитарного типа
заполняется архетип «хорошее/плохое» пространство, иная оценка дается
лидерам-коммунистам, верные ленинцы (хорошие), с одной стороны, и
нарушившие принципы ленинизма (плохие) – с другой. Деление на хорошее /
плохое пространство – одно из самых архаичных представлений, это отмечает
М. Элиаде: «Во вселенной есть центральная область, то есть деревня и
обрабатываемые поля, населенные людьми; эта центральная область окружена
пустыней, полной камней, болот и плохих лиц».
Миф огромным слоем
окружает данность. В нем для непосредственной данности остается очень мало
места. В наших современных научных представлениях, считает Д. С. Лихачев,
«упаковка», в которую укладываются данные непосредственной
действительности, занимает сравнительно меньшее место, но без нее наука не
может обойтись
.
Пролетарское государство в новой идеологии являло собой центр
мироздания, Москва – столица центра мироздания, границы центра охраняют
элитные силовые структуры. Все, что за границей, – это плохое пространство.
Но власть понимала, что «хорошее пространство» необходимо увеличивать, и
во время существования советской власти все газеты, вплоть до стенгазет,
выходили под лозунгом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Хорошее
пространство, по замыслу идеологов тоталитаризма, должно было победным
маршем пройти по всей планете (мировая революция). Сознание граждан уже
было повернуто в это хорошее пространство («Красна песня складом,
Советский Союз – ладом», «Говорят в Москве, а слушают по всей стране»,
«Видна из Кремля вся советская земля», «Власть советская пришла, жизнь поновому пошла» и др.).
В основе мифологического восприятия мира лежит его разделение на
Добро и Зло. Тоталитарный режим, начиная с 20-х годов, усиленно насаждал в
роли Зла категорию врага. Год от года миф врага становилась еще более
значимой, широкомасштабной, зловещей («Враги отравили сына Горького»,
«Тихо! Враг подслушивает!», «вражеское окружение»).
Эмоциональные и иррациональные факторы, простейшие элементы
человеческой психики обладают универсальным значением, они, по мнению
Липпмана, «стержень личной традиции» человека, «защита человека в
обществе»
. Внедряемые в сознание масс мифы усиливали процесс
упрощения, подгоняли сложное, новое под простое, экономили время и усилия.
Формы мифологического означающего: иммунизация, лишение истории,
тождество, тавтология, нинизм, констатация факта и квантификация
качества – присутствовали во всех медийных текстах. Они создавали условия
88
162
для суггестии, внедрения в сознание единых схем мышления, поведения,
унифицировали общество.
Соответствующий набор символов, стимулов действовал на человека,
укоренял его веру в существующий строй, вызывал положительные эмоции
или, наоборот, чувство страха и ненависти ко всему тому, что этому строю
угрожает. Например, посещение группой зарубежных писателей в конце 30-х
годов строительства Беломоро - Балтийского канала. В идею создания и
воспитания нового человека, человека советской ментальности за колючей
проволокой поверили ведущие публицисты и писатели Европы. Создатели
этого феномена обращались не к разуму человека, а к его эмоциям. Миф
свободного социалистического труда, насаждаемый советской пропагандой,
выполнял убедительно-охранительные функции. При его создании
использовался примитивный прием противопоставления, позитивно
оценивалось только то, что служило интересам господствующего класса
(тяжелый труд при царизме и свободный социалистический труд: «Тебя
трудлаг перековала!»).
В СМИ советского периода наблюдалась дифференциация в формах и
методах подачи текстов в зависимости от специфики аудитории, ее
социального, религиозного положения. К примеру, религия с первых же дней
существования советского государства никоим образом не вписывалась в
идеологические догматы большевиков. Идеологи режима запускают и
«раскручивают» миф о причастности церкви в организации голода, и только
золото из православных храмов может спасти голодающих
. Шел пятый
послереволюционный год, но государство по-прежнему уходило от
ответственности в организации разрухи и голода в стране, и, пользуясь
моментом, эту проблему перекладывало на церковь. Другая цель этих
антирелигиозных публикаций – еще раз показать народу никчемность,
ничтожность и жестокость представителей религиозного клана и повернуть
население к новой вере. Популярная шапка газетных изданий тех лет –
«Религия – опиум для народа!»
Советская пропаганда в течение многолетней практики выработала ряд
внутренних мифоконцептов, которые только в благоприятном свете
характеризовали советское государство. Советская пресса, в частности, всегда
отстаивала тезис о том, что советское государство – самое лучшее в мире
государство («Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек»,
советский образ жизни – лучший в мире, СССР – великая мировая держава) и
др. Пропагандой, для апологетики социализма, были найдены благоприятные
ярлыки: «Власть – народу!», «Земля – крестьянам!», «Свободная пролетарская
печать», «Свободное общество» и т.д. На деле это были ложные, иллюзорные
представления, затушевывающие неравенство в советском обществе,
существование партократии, ограничение при поступлении в вузы выходцев из
дворянских слоев населения. Как высшие политические ценности
89
163
социалистического государства преподносились лозунги – «свобода» и
«демократия».
В СМИ активно использовались легальный, структурный и
экономический рычаги воздействия. В ход запускались полуправда и
инсинуации, которые представляли собой ложную аргументацию фактами,
манипулирование и усиленную мифологизацию, а в некоторых случаях –
неадекватность фактов и аргументов. Подобное манипулирование принимало
различные формы: ложные выводы из истинных фактов, смешение клеветы с
правдой, нарушение временных и логических связей между фактами,
представление их в ложных взаимоотношениях. Например, в 20-е годы, в связи
с провозглашенной общей демократизацией общественной жизни, были
аннулированы паспорта. Эксперимент провалился и в декабре 1932 года они
вводятся вновь. На страницах СМИ создается и широко тиражируется тезис о
демократической паспортной системе в СССР. Но при этом во всех газетных
публикациях умалчивался тот факт, что паспорта с обязательной пропиской
вводятся только для населения городов, рабочих поселков, районных центров,
новостроек, совхозов, МТС, а также в 100-километровой полосе вдоль
европейской границы СССР и в нескольких пригородных зонах. Во всех прочих
сельских местностях население (колхозники) паспортов не получало и
учитывались по спискам, которые велись сельсоветами. Это крайне
ограничивало свободу передвижения сельского населения. Но об этой части
сложившейся ситуации печатные СМИ умалчивали. Перед нами прием
инсинуации: имеющие место факты обосновывались ложными тезисами и из
них вытекали, соответственно, ложные выводы. Советская пресса прикрывала
ложь и бессилие видимостью правдоподобия. Читателю, даже если он
догадывается, что имеет дело с дезинформацией, трудно судить, на каком этапе
подготовки материала искажен его смысл. Утверждение В.И. Ленина о том, что
«в области явлений общественных нет приема более распространенного и более
несостоятельного, как выхватывание отдельных фактиков, игра в примеры…
необходимо брать не отдельные факты, а всю совокупность относящихся к
рассматриваемому вопросу фактов, без единого исключения, ибо иначе
неизбежно возникает подозрение и вполне законное подозрение в том, что
факты выбраны или подобраны произвольно»,
воспринимается с точностью
до наоборот. Проблема состояла в том, что вся сумма фактов, вся правда не
были нужны советской пропаганде, так как они свидетельствовали против нее
как системы, лишенной будущего.
Среди многочисленных приемов советской пропаганды, направленных на
то, чтобы скрыть истинное положение дел, в необходимом направлении
манипулировать общественным мнением, особое место занимает
мифостатистика. Статистические данные всегда выглядят объективными и
строгими фактами, а язык цифр кажется убедительным, эти факторы создают
цифрам ореол неоспоримой авторитетности. Поэтому публикация
мифостатистики являлась излюбленным приемом советской пропаганды и
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]