Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ролевые функции СМИ в процессе политической мифологизации. Монография
.pdf
183
184
185
186
будем бить: так мы жили, живём и будем жить», «Кто за Советскую Родину
бьётся, тому сила двойная даётся», «Кто не верен чести, тому смерть на месте»,
«Коммунистом быть – народу служить», «У советского солдата и рукавица –
граната», «Красная Армия не одна – с нею вся родная страна», «И один в поле
воин, если по-советски скроен». Это – одно, другое – показ и тиражирование
технологии ведения боя, борьба человека со страхом смерти
.
Основными идеями мифоконцепов военной тематики, а также то, как
создавался каждый миф и в чем состояла его жизненность, являются
следующие:
– ничто не бывает лишенным значения, все значимо;
– ничто не независимо, все каким-либо способом связано с чем-либо еще;
– все входит в тематические мифологические ряды;
– ряды соотносятся друг с другом в том, что касается положения, а
компоненты каждого ряда соотносятся в том, что касается значения;
– количественное становится качественным в определенных сущностных
чертах, которые фактически конституируют значение количества.
Эта характеристика серийности являет собой базовый феномен,
справедливый как для физического мира (имеющегося в нем диапазона цветов,
звуков, ландшафтов и т.д.), так и для мира духовного (его добродетелей,
пороков, склонностей, чувств и т.д.). Факторы, ответственные за
упорядоченность в виде рядов, таковы: наличие ограничений; соединение
прерывности и континуальности; надлежащий порядок; градация; счет,
внутренний динамизм составляющих элементов; поляризация; симметрическое
и асимметрическое равновесие; и к тому же понятие целого
.
При анализе мифологем: война – жертва – смерть – враг – страх и
других символов войны: воин – герой – женщина – звезда – кровь – мать – меч –
флаг – обнаруживаются реальные и символические компоненты. Сам объект,
взятый изолированно, объект в его связи с утилитарной функцией, конкретной
или фактической реальностью в трехмерном мире (напрямую, косвенно и то,
что дает возможность рассматривать объект в качестве символа), динамические
тенденции объекта вступать в связь с соответствующими эквивалентами, «в
этой символической функции мы к тому же можем различить символическое и
общее значение; последнее зачастую бывает амбивалентным и нагруженным
иллюзиями, разнообразие которых, однако, никогда не оказывается хаотичным,
поскольку выстраивается вдоль координатной линии «общего ритма»
.
Мифологемы войны все соотносятся между собой, так как ориентированы
вдоль одной линии – войны, «они подразумевают стремление к «духовной
определенности и физическому уничтожению», в чем и состоит глубочайшее
значение их символических функций; но в дополнение к этому они связаны
друг с другом – можно сказать, как маяки, указывают друг на друга – благодаря
внутреннему сродству, связывающему все эти феномены»
.
Так формировались новые ценностные ориентации, мифы и символы
военного периода (высочайший патриотизм, любовь к Отечеству, вера в
101
187
победу), а национальное самосознание являлось базовой категорией для всех
журналистских акций.
Экстремальный период требовал от журналистов оперативности и
скорости в подаче того или иного материала. На передовые рубежи СМИ
выходит новостная журналистика: необходимо было коротко, оперативно,
лаконично рассказывать об опыте ведения боя, овладения военной техникой и
военной тактикой. Идеально требованиям ситуации отвечал репортаж
(авторское «я», динамика, наглядность в изображении события). Он становится
главным инструментом военных корреспондентов. «Красноармейская правда»,
«Суворовский натиск», «Фронтовая правда», «За честь Родины» и другие
газеты регулярно публиковали репортажи.
Печатная пресса военного периода
была представлена такими тематическими направлениями: боевые действия,
технология боя, самоотверженный труд рабочих, колхозников, интеллигенции,
внутренний мир солдата, краснофлотца, гуманизм воина-освободителя,
восстановление мирной жизни на освобожденных территориях и т.д. Тенденция
беллетризации, которая наметилась в середине 30-х годов, проникала в
информационные жанры. Репортаж, к примеру, сближался с очерком, вторгаясь
в его сферу отражения действительности – внутреннего мира человека. Очерк, в
свою очередь, сближался с новеллой. Но репортаж не раскрывал характера
героя, главным его объектом оставалось событие. Поэтому в репортаж входили
элементы диатрибы, соколлоквиума, детали поведения, интервью с
участниками событий, прямую речь и т.д.
Динамичное развитие прессы военного времени, новостной,
аналитической, художественно-публицистической – проявление
закономерности, заключающейся в зависимости характеристик жанра от
объективных обстоятельств. В данном случае экстремальная ситуация
обусловила специфику восприятия, общественные запросы. Это был тот
случай, когда общество жило ожиданиями информации как позитивной, так и
негативной. Можно спорить по поводу того, почему так дозировалась
негативная информация, но именно эта дозировка поддерживала моральный
дух армии и тыла.
СМИ военного периода приобрели еще одну функционально-предметную
особенность: при отражении крупномасштабных событий материалы
наполнялись данными обобщенного характера, тон задавали пафос, героизм, но
меньше воспроизводилось каких-то поступков людей, зарисовок событий.
Изображение быта войны, будней, тактики боя, работы тыла отличалось
деловитостью, конкретностью, использованием военной терминологии,
специфической фразеологии и лексики. В этом плане военная журналистика
резко отличалась от предшествующей и последующей послевоенной, она
воссоздавала портрет армии, народа параллельно с образом вождя, деяния
которого становились еще более мифологизированными. Тексты, выполненные
на высокой эмоциональной ноте, передавали читателям картину войны,
102
188
189
190
191
заставляло вместе с героями «переживать» событие, показывало нравственное
превосходство русского народа над захватчиками.
В функционально – предметном развитии журналистики определяющее
значение имело представление о мотивах борьбы. И здесь в ином качестве
работала энергетика мифа. Аксиоматика героизма и жертвенности определяла
всю советскую историю. Но в условиях войны этот архетип стал ведущей
координатой идеологического влияния. Согласно теории катарсиса, очищения,
базирующейся на фрейдистском бихевиоризме, художественный,
изобразительный, журналистский образ заставляет аудиторию (читателей,
зрителей) внутренне повторять поступки и поведение героя. Любое
произведение искусства есть энергетическая ловушка: человек должен войти в
нее с одной энергетикой, пережить определенный эмоциональный и
энергетический вираж и выйти в другом состоянии. Военная журналистика,
показывая героическое, очищала человека, приобщала его к сопереживанию,
при этом зная меру и границу.
Экстремальную ситуацию можно рассматривать и как точку, где
происходит распадение времени, героическая жертва сближает временные
точки, так как событие, подвиг происходят ради будущего. «Моментальная
жертвенность – это героизация, жертвенность, растянутая на жизнь поколения,
героизируется уже в вербальном плане, более в идеологическом, чем в
реальном»
. Тоталитарная героическая символика экстремальной ситуации
перестраивала модель человеческого поведения. Символы и архетипы,
ритуалы, направленные на формирование новой модели человеческого
поведения, кодифицировали мысли людей, укрепляли мораль, предлагали
определенные правила поведения и санкционировали обряды,
рационализировали и оправдывали жесткие социальные установки.
Мифологическая логика достигала своих целей как бы ненароком, окольными
путями, с помощью материалов, к этому специально не предназначенных,
способом бриколажа, оттенка, рикошета в человеческое сознание. Возвращение
к пра-времени усиливало героизацию определенных личностей, не меняя общей
символической оценки, только по-иному высвечивая те или иные эпизоды
войны
. Массовый героизм военных лет – закономерный ответ на риторику
побед, а идеологическая система полностью базировалась на функции героя.
Герой – это была личность яркая, незаурядная, к повторению его подвига
должны были стремиться все члены общества. Но герои отдавали свою жизнь,
проливали кровь, а пролитая кровь – символ жертвоприношения, «одежды его
запятнаны кровью (так как за плечами у него война и жертвоприношение)»
Символическая действительность интерпретировала события на порядок выше
реальности, создатели текстов позволяли значительную долю домысла,
ассоциаций, символов. Подобные укрупненные архетипы могут быть
оправданы и принимаемы только в условиях экстремального периода
.
В условиях Великой Отечественной войны архетипы, символы и
категории победы выглядели по-разному. Победно-оптимистический тон
.
103
192
193
194
195
196
материалов первых недель войны не приближал к установленным
идеологическим целям этого времени, так как не способствовал
распространению нравственного опыта народа, который повсеместно
проявлялся с самого начала борьбы с фашизмом, он попросту компрометировал
печать.
Война изменяла жизнь в корне, в том числе и категорию оптимизма.
Лозунг этого периода – ленинские слова «Презрение к смерти должно
распространяться в массах и обеспечить победу!». Символ жертвенности
узаконивается официально. Временно место риторики побед занимают
материалы, демонстрирующие презрение к смерти, взаимодействие в бою, труд
колхозников для фронта, овладение искусством тактики и стратегии, богатый
мир советского воина, его гуманность и др.
.
На фоне символов, категорий жертвенности, героизма резко
контрастировала фигура врага. Он был глуп, трусоват, его легко можно было
победить
сверхотрицательный
. М. Бахтин выделял два полюса общения – сверхположительный и
. Рассмотренные выше категории лежат именно в этой
плоскости: герой – враг; жертвенность – страх. Политическая система
развернула реализацию категории оптимизма в виде символики победы в
журналистских текстах, несущих и передающих эмоциональную,
экстремальную энергетику военного времени, ее несли все материалы военного
времени. Публицистика периода Великой Отечественной войны не имеет
равных себе в истории. Главный лейтмотив журналистских произведений –
пафос борьбы с врагом, героизм и глубочайший патриотизм. Самые трагичные
публикации выстраивались таким образом, что заставляли каждого отдельного
человека быть сопричастным к происходящему, сопереживать беду.
Журналистика через символы и образы вела своих читателей через трагизм к
очищению, высокому эмоциональному всплеску, к чувственности. Именно это
углубляло нравственность, усиливало национальное самосознание и
патриотизм.
Жертвенность, героизм, патриотизм дополнялись образами природы-
матери, временами года. Оттуда шла мощнейшая энергетика. Греки
представляли времена года в виде женщин: весна изображалась женщиной в
венке из цветов, стоящей рядом с цветущим кустарником; лето - женщиной с
венком из колосьев пшеницы, держащей в одной руке сноп, а в другой – серп;
осень – несущей гроздья винограда и корзину, полную плодов; зима – с
непокрытой головой близ деревьев с облетевшей листвой
.
Материнское, женское начало тесно связано с ностальгическим
стремлением духа к материальным вещам или с подчинением духа
неизъяснимому, но неумолимому закону судьбы. Без описания картин природы
не обходилась практически ни одна фронтовая публикация
.
Подобные образы затрагивали глубины человеческого духа, поднимали
их из беспокойных глубин бессознательного. Для К. Г. Юнга подобные образы
104
197
не являются субститутами живых предметов или безжизненными
изображениями; они являются плодами внутренней жизни, постоянно
выходящими из бессознательного способом, который можно сравнить с
непрестанным развертыванием творения. Как творением определяется
отпочкование от него существ и объектов, точно так же и психическая энергия
расцветает в виде образа, сущности, проводящей истинные границы между
неформальным и концептуальным, между тьмой и светом.
Образы времен года, природы несли на себе очищающее начало, являлись
мощным эмоциональным стимулом в формировании поведенческой модели
людей в экстремальной ситуации, становились универсальным символом,
обладающим наибольшим постоянством и действительностью, максимальным
потенциалом для психоаналитической эволюции, указывающей направление
низшего к высшему.
В символах и мифах войны мы находим элементы интереса к природе,
«интерес к природе опять же, если иметь в виду всю важность мифологии
магии и то, как тесно магия связана с хозяйственными заботами человека.
Однако в этом отношении мифология очень далека от беспристрастных и
созерцательных рапсодий на тему природных явлений. Между мифом и
природой необходимо вставить два звена: прагматический интерес человека к
некоторым аспектам внешнего мира и его потребность в компенсации с
помощью магии недостатка рационального и эмпирического контроля над
некоторыми явлениями»
.
Прагматический интерес человека и его потребность в компенсации с
помощью магии недостатка рационального и эмпирического контроля над
некоторыми явлениями явились основополагающим фактором для внедрения в
его сознание мифов и символов природы – как позитивных, так и негативных.
Другие символы и образы по отношению к образу природы выступали как
другая, составная часть, усиливаемая первой. Мифологизированные образы
героев войны в народной памяти сохранялись около полувека.
Тоталитарная система периода Великой Отечественной войны
трансформировала формы мифов и символов. Всякая война подразумевает
борьбу света против тьмы или добра против зла. В мифологии имеются
многочисленные примеры такой борьбы между силами света и силами тьмы:
битва Юпитера с титанами, Тора с гигантами, Гильгамеша и других героев с
чудовищами. Конкретное поле боя символизирует тот план реальности, в
котором происходит действие. В исламской традиции война в материальном
мире есть попросту «малая священная война», тогда как «великая Священная
война» – это та, которая освобождает человека от врагов внутри его. Чем
справедливее война, тем более она оправдана. Единственным оправданием
войны служит сведение многого к единому, т.е. беспорядка к порядку. При
таком подходе можно увидеть в войне средство восстановления
первоначального порядка, или же своего рода «жертвоприношение»,
выступающее эхом космогонической жертвы. В точности то же самое
105
198
199
применимо к психическому плану. Человеку надлежит стремиться к
достижению внутреннего единства в своих действиях и своих помыслах, а
также единства между ними. Единство цели символизируется ритуальной
ориентацией, при которой земные «центры» (Полярная звезда либо Восток)
становятся зрительными образами подлинного «Центра»
.
На первый план снова выходит фигура воина. Она символизирует
предков, или скрытые силы внутри личности, готовые прийти на помощь
сознанию. Если воины враждебны, они означают антагонистические силы, – но
все равно внутри пределов личности. Данный символизм подобен символике
четырех лучников, защищающих четыре стороны света; «пространства»,
ставшие независимыми от «центра», служат иллюстрацией тех сил, которые
способны как бы восстать против целостности индивида
.
Сюда же добавляется мифологема «пролитая кровь», символ
жертвоприношения. Мифоконцепты триады «священная война» – «воин-
освободитель» – «безвинно пролитая кровь» становятся доминантой
политического мифа Великой Отечественной войны. Именно они активно
подпитывали историческую память народа, поднимали национальное
самосознание, воспитывали патриотизм.
Общество, потребляющее мифы и поставляющее их, воспринимает мифы
как индуктивную систему, а значение принимается за систему фактов. Смысл
политических мифов выступает как латентный, зависящий от определенных
политических ситуаций. Особые формы проблемных ситуаций, выраженные в
иносказательной форме, характерны для всех периодов развития общества, а
усиление мифологизации жизни в массовом сознании усиливается в периоды
социальных катаклизмов, вызывающих к жизни новые комбинации этнических
субстанций, преображая их в новые суперэтнические системы. То есть мы
имеем дело с биологическим признаком пассионарности. Такой подход четко
сформулирован Н. Гумилевым: «Первоначальный толчок, нарушающий
инерцию покоя, – это появление поколения, включающего некоторое
количество пассионарных особей. Они самим фактом своего существования
нарушают привычную обстановку, потому что не могут жить повседневными
заботами, без увлекающей их цели. Необходимость сопротивляться окружению
заставляет их объединяться и действовать согласно; так возникает первичная
консорция, быстро обретающая те или иные формы, подсказанные уровнем
общественного развития данной эпохи. Порождаемая первичным напряжением
активность при благоприятном стечении обстоятельств ставит эту консорцию в
наиболее выгодное положение. Любой процесс этногенеза зачинается
теоретическими, подчас жертвенными поступками небольших групп людей
(консорций), к которым присоединяются окружающие их массы, причем
вполне искренне. Конечно, тот или иной человек может быть настроен
скептически или просто эгоистичен, но после того, как он вошел в
возникающую на его глазах систему, его настроенность большого значения не
имеет. Это общеизвестное явление объясняют отмеченные нами индукция и
106
200
201
резонанс. И они позволяют понять значение органических пассионариев,
являющихся «затравкой» для тех, кого пассионарность заразила. Без первых
вторые рассматриваются розно, как только исчез генератор пассионарной
индукции и иссякла инерция резонанса. А это обычно происходит очень
быстро»
.
Образ врага, как дополнение образа победы, усиливался мифологемой
меча: «Кто с мечом к нам придет, тот от меча и погибнет». В подобной
символике, по мнению Х. Э. Керлот, «присутствует социальный фактор,
поскольку меч представлял собой орудие, присущее рыцарю-защитнику света
от сил тьмы. Но фактором является и то, что меч играет сходную духовную
роль в ритуалах, существовавших на заре времен и сохраняющихся даже в
нынешнем фольклоре: он обладает магической властью отражать силы тьмы,
персонифицированные в образе «враждебных мертвых. Меч благодаря
подразумеваемому им «физическому уничтожению» должен быть символом
духовных эволюций»
.
Ведущий аспект экстремального мифа определяется и тем, что любая
картина мира интерпретируется как неизбежно мифологическая, а миф – как
единственный магистральный путь, определяющий дальнейшее движение
человеческой мысли. Наука только подтверждает открытия, предвосхищенные
в мифе. Человек, существующий в многовариантном и многомерном мире, из
зрителя и наблюдателя превращается в активное действующее лицо. Значит,
видение мира с позиций постклассической методологии меняет ракурс
рассмотрения мифа. Но в политическом процессе мы до сих пор не обрели
твердой почвы и космического порядка. Вера в то, что человек путем умелого
использования мифов и ритуалов сумеет изменить ход природных событий,
преобладал всегда. В политических действиях мифы и ритуалы продолжали и
будут продолжать сохранять свои позиции. Но когда их пытаются навязать всей
системе политических отношений, то преуспеть они могут только на короткое
время.
Миф выступает не как отголосок прошлого, застывшего в своем
развитии, а как процесс, поскольку актуализируется его динамика.
Следовательно, о мифе можно говорить не в терминах становления и
исчезновения, а как о действительности или области реализованных
возможностей.
Выводы. Несмотря на свою историческую компрометацию, тоталитарная
тенденция общественного развития в период экстремальных ситуаций весьма
эффективна. Именно она обладает достаточно высокой способностью
мобилизации ресурсов и концентрации усилий для достижения одной цели –
победить. Ситуация войны ставила огромные массы населения на грань
выживания. В результате происходит обеднение информационного режима и
искажение информационной картины бытия, в действие вступают защитные
механизмы: блокировалась любая правдивая информация, которая могла бы
посеять панику, вызвать тревогу или просто сомнение в правильности
107
202
действий. Главная обязанность СМИ культивирование черно-белое видения
мира с доминантой мифического. Этот период являелся наиболее
плодотворным для медийных текстов, претендующих на статус истинного
представления о событиях прошлого, настоящего и прогнозируемого будущего.
Процессы легендирования и мифологизации в печатных изданиях
тоталитарного периода по-прежнему сочетали в себе два аспекта: взгляд из
прошлого или в прошлое (диахронический аспект) и средства объяснения
настоящего (синхронический аспект). Широко тиражируемый образ
политического врага являлся логической составной частью тоталитарной
модели, а скрытый или явный враг – обязательная атрибутика этой модели.
Систематика политических врагов на протяжении всех лет претерпевала
изменения: враг 20-х годов – «буржуазный спец», белогвардейский офицер;
враг 30-х годов – троцкисты, бухаринцы, «кулаки»; враг 40-х – фашист,
немецкий шпион, враг усиленный, увеличенный, укрупненный экстремальной
ситуацией.
Политический экстремальный миф обеспечивает оперативный доступ к
управлению массовым народным сознанием. С их помощью совершалось
активное воздействие на воображение, эмоции, подсознание читателей
посредством отдаленных тематических, образных, риторических, звуковых
ассоциаций (исторические мифы). Именно в экстремальный период
мифосимволика достигает апогея, так как человек лицом к лицу сталкивается с
неожиданной и опасной ситуацией. Как совокупное наследие воспоминаний
наших предков о подвигах героев, передававшихся из поколения в поколение,
он входил в структуру подсознания; так как он что он закодирован в генах
каждого индивида.
2.3. Медиа: отражение процесса мифологизации политических акторов
Миф вождизма, сопровождаемый понятиями «харизматический лидер»,
«психоэнергетизм», посредством СМИ прочно входил и укоренялся в сознании
масс. Одна из задач, которая была поставлена перед пролетарской печатью, –
тиражировать образ аскетов, соответствующих христианскому модусу.
Тоталитарная пропаганда при непосредственном участии СМИ подняла
идеологическую научность до высот эффективности метода и абсурдности
содержания. По верному замечанию Х. Арендт, «перед тем как вожди масс
приходят к власти, их пропаганда, в целях подгонки реальности под свою ложь,
отличается особым презрением к фактам как таковым. По их мнению, факт
полностью находился во власти человека, способного сфабриковать его. Метод
безошибочного предсказания, более чем какие-либо приемы тоталитарной
пропаганды, выдает окончательную цель тоталитаризма – завоевание мира, так
как только в мире, полностью им контролируемом, тоталитарный правитель
сможет воплотить все свои лживые утверждения и сделать истинными все свои
пророчества»
.
108
203
204
205
206
Интерес к лидерству, попытка осмыслить это как важный социальный
феномен политического процесса относятся к древности. Немецкий социолог,
историк, экономист М. Вебер впервые применил термин «харизма» в
определении подходов к феномену лидера в различные исторические эпохи и
сформулировал его следующим образом: «Под «Пророком» в социологическом
понятии мы будем понимать обладателя личной харизмы. От колдуна его
отличает то, что он возвещает откровение определенного содержания, причем
сущность его миссии составляет не магия, а учение или заповедь. И далее, без
харизматической, а это обычно означает магической, основы пророк может
завоевать авторитет лишь при исключительных обстоятельствах»
. Он также
выделил три типа лидерства: традиционное, харизматическое и
бюрократическое. Исходя из классификации, рассмотрим харизматический тип
лидерства.
Рассмотрение этого феномена было бы невозможным без обращения к
немецкой классической философии. И. Кант, И. Фихте, Ф. Шеллинг, Г. Гегель
косвенно затрагивали в своих работах тему личности в истории. Если
лидерство предполагает заключенные в личности, в социальном институте или
символе благодать, исключительность или сверхъестественность, то, согласно
учению Г. Гегеля, мир в целом и харизма в частности созданы Божественным
Разумом, который реализовал себя в природе и истории человеческого
общества
. Именно это представление о разумности мира подверг критике
А. Шопенгауэр. Мировая Воля, согласно его утверждению, – это и есть то, что
диктует всему стремление восторжествовать и превзойти себе подобных, все
то, что может определять понятие «харизма», – проявление Мировой Воли.
А. Шопенгауэр задает иррационалистическое направление в интерпретации
феномена харизмы
. Понятие Воли как основы всего сущего у
А. Шопенгауэра заимствует Ф. Ницше, который одним из первых ставит знак
равенства между Богом и человеком. Его концепция лидерства сводилась к
формированию высшего биологического типа – человека-лидера,
сверхчеловека
.
Иррациональные тенденции вслед за Ф. Ницше продолжают и углубляют
З. Фрейд, работы которого приводят нас к выводу: харизматическая личность –
творец иллюзий, играющий на иррациональном; Э. Фромм, последователь
З. Фрейда на ранних этапах, придает власти два различных значения – власть
может быть «рациональной» либо «иррациональной», и харизматический тип
лидерства характеризует «иррациональную» власть. Таким образом, личность,
способная к тоталитарному захвату власти, движима не принципами
цивилизованного мира, она руководствуется первобытными инстинктами – и
именно в этой области стоит искать разгадку харизмы, а лидеров,
харизматических личностей можно рассматривать как локомотивы истории.
Отождествление в общественном сознании индивида и его мифического
прототипа очевидным образом зависит от соответствия публичных действий
109
207
208
этого индивида своему прототипу. Такое соответствие, по мнению
В. Полосина, может достигаться двумя путями:
«1) непосредственно – в случае констатации обществом прямого
положительного результата личных действий индивида по реализации
нравственного идеала: победа, триумф, сбывшееся предсказание;
2) опосредованно – через ритуально-символическое вхождение индивида
в соответствующий миф; в данном случае отсутствие личных заслуг
компенсируется honoris causa – совокупностью всех исторически
положительных результатов, сообщаемых индивиду через его личное участие в
политическом ритуале, символика которого и является средством убеждения
общественного сознания в необходимости отождествить индивида с его
мифическим прототипом, констатировать обретение им качеств его прототипа
и, соответственно, легитимизировать его во власти»
.
Политическое лидерство, основываясь на определенных потребностях
политических систем, предполагает потребность в самоорганизации,
упорядочении поведения отдельных элементов системы в целях обеспечения ее
жизненной и функциональной способности. Такая упорядоченность
осуществляется через вертикальное (управление – подчинение) и
горизонтальное (коррелятивные одноуровневые связи) распределение функций
и ролей, через выделение управленческих функций, которые требуют
иерархической организации. Вершиной этой пирамиды должен выступать
лидер, политический актор с особой харизмой.
При этом политическое лидерство характеризуют как формальное, так и
неформальное. Феномен лидерства объясняется выдающимися, в том числе и
харизматическими качествами человека. Но требования к политическому
лидеру одни, к лидеру в бизнесе – абсолютно противоположные. Другая
концепция – факторно-аналитическая предполагает индивидуальные качества
лидера и стиль поведения, связанный с достижением определенных
политических целей.
Природа политического лидерства достаточно сложна. По З. Фрейду, в
основе лидерства лежит подавленное либидо – преимущественно
бессознательное влечение сексуального характера (например, у Гитлера). В
процессе сублимации оно проявляется в стремлении к творчеству, к лидерству.
На примере лидеров (В. И. Ленин, И. В. Сталин) обладание руководящими
позициями выполняет субъективно-компенсаторские функции.
Согласно классической типологии М. Вебера, лидеров подразделяют на
традиционных (вожди племен, монархи); рационально-легальных (лидеры,
избранные демократическим путем); харизматических (наделенных особыми
качествами). Культ политических руководителей – составной элемент
сакрализации власти. Он является воскрешением языческого идолопоклонства.
Его обязательная атрибутика – памятники, мавзолеи, мемориальные
комплексы. Идейные истоки культа личности в тоталитарном государстве
лежат в идеологии, претендующей на монопольное право обладания истиной
.
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]