Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Ролевые функции СМИ в процессе политической мифологизации. Монография
.pdf
240
241
характерная черта современного общества. Но при этом сам он предельно
девальвируется и деполитизируется. С одной стороны, плюрализм в форме
несовместимости культурных ориентаций и идеологических взглядов
допускается только в приватной сфере, т.е. в той политически невинной
степени, в какой он никак не может влиять на существование и признание
«современных» публичных институтов (вроде процедурной демократии и
частной собственности). В публичной же сфере он «приручен» до того, что
позволяет себе касаться лишь второстепенных вещей, никогда не ставя под
сомнение «базовые структуры». С другой стороны, на уровне общественных
структур плюрализм предстает скорее следствием недостаточной усвояемости
прошлого, чем собственно признаком настоящей современности.
Разумеется, дань общепринятой морали и «политическая корректность»
предполагают выражение озабоченности судьбами тех, кто проигрывает в ходе
модернизации, – озабоченности, что «в конечном счете» продвижение к
современности окажется благом для «всего общества». Однако действительным
оправданием теории модернизации служит не «утилитаризм перспективы
будущего» (обещания грядущего счастья для тех, кто страдает в настоящем,
всегда сомнительны), а аргумент о неизбежности. Законы и тренды истории все
равно проложат себе путь, чьими и какими бы страданиями это ни
сопровождалось. Данный аргумент является основанием объективной науки,
превращающим любое сочувствие жертвам модернизации в пустой морализм,
если не в откровенное лицемерие. Тот факт, что неотвратимые законы и тренды
истории тоже есть чьи-то перспективы и стратегии, которые «рациональны»
лишь в той мере, в какой за ними стоит сила победителей, не рефлектируются
теорией модернизации и современной «транзитологией», что и делает
имморализм четвертым основным элементом их общей парадигмы
.
В. Н. Шевелев по поводу того, сложилась ли теория модернизации как
некая целостная парадигма, или налицо только набор различных положений,
тяготеющих к концептуализации, считает, что «модернизационная парадигма
есть совокупность рассуждений и доводов о модернизации, т. е. о конкретной
социальной, политической, экономической, культурной ситуации
индустриальной эпохи. Но ныне человечество вступило в эпоху
постиндустриализама и глобализации, в информационную эру. Поэтому речь
приходится вести именно о модернизационном дискурсе, иначе говоря,
закрепленном в языке способе упорядочения картины мира, конкретном
способе рассуждений»
Таким образом, с приходом современности традиции не только уступают
ей место, но и вступают с ней в сложное взаимодействие. Именно оно
определяет действительный ход эволюционных процессов. Теория
модернизации – не столько теория развития, сколько теория социальных
изменений, модификации характеристик модернизируемого общества.
Другие теоретики с позиций системной жизнестойкости обществ,
считавшихся переходными, обнаружили, что как раз вследствие
131
жизнестойкости их нельзя назвать переходными. Третья группа авторов вела
речь об «эволюционных» переменах. В результате обнаружилась неявность
между различными аспектами современного общества и пути к нему. Более
совершенной типологией представляется выделение трех типов модернизации:
– эндогенная, то есть осуществляемая на собственной основе (Европа,
США и т.п.);
– эндогенно-экзогенная, осуществляемая на собственной основе, равно
как и на основе заимствований (Россия, Турция, Греция и т.д.);
–экзогенная модернизация (имитационные, имитационно-симуляционные
и симуляционные варианты), осуществляемая на основе заимствований при
отсутствии собственных оснований. По сравнению со странами первого типа в
обществах «догоняющей» модернизации (или эндогенно-экзогенной,
экзогенной модернизации) политический фактор играет более существенную
роль. Это вполне объяснимо, так как здесь не сложилось достаточно
предпосылок для спонтанной трансформации традиционных экономических,
социальных, социокультурных и политических структур, поэтому государство
вынуждено в некоторых случаях выступать как «толчок» и организатор
процесса трансформации. С этим часто связывают и установление
авторитарного режима в этих странах, который получил название
«авторитаризм развития». Несмотря на то, что дискуссии об эффективности
отдельных политических режимов, с точки зрения успешности процесса
модернизации, имеют научную и практическую значимость, следует отметить
их второстепенный характер. Это объясняется тем, что модернизация
представляет собой достаточно длительный процесс, измеряемый в масштабе
эволюции в то время, как существование авторитарного режима происходит в
масштабе повседневности и истории; оно может лишь повлиять на специфику
отдельного момента модернизационного процесса. Кроме того, сама постановка
вопроса об эффективности режима может говорить о намерении представить
модернизацию как результат реализации определенного политического курса,
результат деятельности политических элит, то есть может свидетельствовать об
однобокой трактовке исследователем самого понятия модернизации.
Процесс политической модернизации в России можно в целом отнести к
эндогенно-экзогенному типу. Вполне справедливым и достаточно интересным
представляется мнение М. В. Ильина, отмечающего, что применительно к
российским условиям эти институты и традиции можно в целом сгруппировать
в «четыре эволюционно разнородных блока». Эти блоки «консервировали
определенный эволюционный тип и воспроизводили его логику.
Первый: вотчинный, или патримониальный, блок представлял собой
воспроизведение «семейной модели» господства во все более крупных
масштабах.
Второй развился из поверхностно и ускоренно заимствованной у
Византии христианской теократии и основывался на господстве единой и
единственной «правды».
132
242
Третий был упрощением и без того не слишком изощренной ордынской
деспотии и служил непосредственной мобилизации всех ресурсов, в том числе
ресурсов принуждающего насилия, для решения некой «судьбоносной» задачи.
Четвертый: претендующая на модернизованность военнобюрократическая структура «государевой службы» – упрощенная версия
популярной в Германии XVII-XVIII вв. утопии «полицеистского государства».
Предполагалось, что, руководствуясь идеями просвещения и
полицеистической наукой, его власти способны обо всем печься и все
устраивать наилучшим образом. Эти блоки находились в остром конфликте
друг с другом, ибо различались по происхождению. К тому же они
принадлежали к разным эволюционным временам...». Для России характерна
особая, несравнимая с другими странами и цивилизациями роль государства в
инициировании, определении направленности и осуществлении
модернизационного процесса на всех его стадиях. Эта существенная роль
государства в процессе модернизации выражается в так называемом
«самодержавном синдроме», наличие которого, отмечаемое многими
исследователями, объясняется необходимостью сосуществования и
взаимодействия четырех выделенных выше блоков: «Это достигается при
помощи «посредника», который проще каждого из блоков и одновременно
подобен каждому из них. Упрощая смысл той или иной функции, он позволяет
воспринять и воспроизвести ее в логике других блоков. Посредник соединяет
три сферы политической системы: ядро, посредующую и внешнюю оболочки.
В центре стоит символическая фигура автократа (царь, император, генсек,
«всенародно избранный президент»). Внешняя оболочка – это во всех случаях
«народ». Между ними – слои посредования, которые в отдельных случаях
могут раскрываться как в военно-бюрократическую иерархию, так и в
патримониальное «старшинство», как в ступени (и степени) ортодоксии, так и в
близость-удаленность от деспота»
.
Периодически реализуется разнонаправленность процессов
модернизации государства и модернизации общества. Благодаря слабости
гражданского общества и исключительной роли, которую играет государство в
России, модернизация общества постоянно подменяется модернизацией
государства – его военно-индустриальной мощи, бюрократического аппарата,
репрессивных органов, государственного сектора экономики и т.п. В итоге
задачи форсированной военно-индустриальной модернизации государства,
усиления его как мировой державы часто решаются за счет антимодернизации,
частичной архаизации и деградации общества. Государство часто предстает
необычайно инерционным образованием, блокирующим разрешение многих
назревших социальных конфликтов, что в истории России не раз приводило к
политическим и социальным потрясениям.
Российская модернизация по природе своей циклична. Переход от одной
фазы модернизации к другой, как правило, сопровождается социальными
потрясениями и даже катастрофами, которые характеризуются ломкой
133
243
244
основных социальных институтов, регулирующих поведение. После периода
«смуты» (отката) попытки решения проблем модернизации возобновляются с
применением обновленных инструментов.
Политическое развитие России, как полагают некоторые наблюдатели и
исследователи, не принадлежит к разряду загадочных и непознаваемых
явлений. Уникальность российского варианта модернизации вполне поддается
изучению и сравнению с помощью адекватного исследовательского
инструмента. Вместе с тем наличие нерешенных проблем, необъясненных
политических явлений актуализирует проблему усовершенствования и
универсализации исследовательских подходов к политическому развитию.
Подход многих отечественных специалистов к исследованию современных
преобразований в России в значительной мере еще несет на себе печать
эгоцентризма, склонности подчеркивать уникальность общественно-
политических преобразований в России и несхожесть российского общества ни
с одним другим в мире. Можно по-разному интерпретировать происходящие в
России процессы, называть их «модернизационным откатом», ускоренной
модернизацией, деиндустриализацией или национальной моделью
модернизации. По мнению С. Пыхтина «на сегодняшний день предмета
модернизации, а также субъекта, который может реализовать то, что принято
называть модернизацией, применительно к России просто не существует. Что
мы хотим модернизировать? Несколько кают на тонущем корабле»
.
Каждый шаг России по пути модернизации был связан с изменением
материальной базы, «опыт управления и прочие социально-технические
факторы противостоят тенденции к упадку. Поскольку на протяжении своей
жизни этнос функционирует в рамках какой-либо суперэтнической системы,
происходит «энергетический» обмен с элементами суперсистемы. Это
обусловливает колебания уровня пассионарности. Отсюда следует, что
функционирование внешней системы, связей этноса может привести как к
ускорению развития, так и к спаду и даже гибели, если величина обмена
превышает некоторое критическое значение, разное в принципе для разных
моментов этноса»
.
Многолетний период преобразований принес политической науке полное
разочарование. Критике подвергались теории, не сумевшие не только
предсказать такой ход дел, но и убедительно описать его. Имеющийся опыт не
подтверждает основную часть господствующих в сфере анализа
демократизации и демократии идей и парадигм. Прилагаются огромные усилия,
чтобы спасти «пошатнувшиеся» парадигмы. С невероятной скоростью плодятся
концепты, призванные приспособить их к российским реалиям: «прото- и
квазидемократия», «остановленный транзит», «затянувшийся транзит»,
«гибридный режим». Категоричен в оценке этой ситуации Б. Г. Капустин,
который считает «транзитологическую парадигму» воскрешением из мертвых
теории модернизации, которая в свое время показала интеллектуальное
134
банкротство. Отличие новейшей «транзитологии от старой теории
модернизации он видит в следующем:
Во-первых, как уже отмечалось, политическая корректность требует по
возможности избегать термина «модернизация» из-за его «этноцентристских»
обертонов. Соответственно, он заменяется выражениями типа «транзит»,
«демократизация», «движение к рыночной экономике» и т.п. Конечно, такая
замена не означает, что эти понятия менее «этноцентричны», чем их
знаменитый предшественник. Скорее напротив, общим местом стало
убеждение в том, что завершением «транзита» посткоммунистических стран
станет соответствие стандартам Евросоюза (и допуск в его ряды) или, как
минимум, – параметрам западных стран на аналогичных ступенях развития.
Во-вторых, отказ от термина «модернизация» и замена его
перечисленными выражениями помогают избежать проблемы жестко
связанных «эволюционных переменных», которая преследовала старую теорию
модернизации. Рассечение «модернизации» на частички «демократизации»,
«либерализации» и т.д. избавило современных исследователей политики от
мучительной необходимости осмысливать общие социетальные результаты
изучаемых процессов. К примеру, даже исследуя корреляцию между
демократизацией и продвижением рыночной реформы (т.е. даже не замыкаясь
на анализе каждой из них в отдельности), ученый теперь вовсе не обязан
сказать что-либо вразумительное о том, лучше или хуже стало людям в целом
вследствие такой корреляции. Равным образом, он не обязан думать о том, что
происходит с образованием, окружающей средой, разваливающейся сферой
коммунальных услуг, деградирующим правосудием или чем-то другим, так или
иначе затронутым установленной им корреляцией. Прежние теоретики
модернизации, для которых, в связи с жесткой увязкой «эволюционных
переменных» она была именно социетальным процессом, не могли позволить
себе подобной роскоши неозабоченности «целым».
В-третьих, рынок и (процедурная) демократия безоговорочно заняли
центральное место в «транзитологической» версии теории модернизации.
Теоретические основания этого, равно как и вытеснения ряда прежних
показателей современности, считавшихся в старой теории модернизации
ключевыми (таких, как «более справедливое распределение материальных и
символических ресурсов» или «экспансия современного образования», если
вернуться к уже упоминавшемуся списку Хантингтона), никогда не были
эксплицированы адептами «транзитологии». К примеру, ими никогда не
ставился вопрос о том, как соотнести – с точки зрения «транзита» – создание
рыночных институтов, с одной стороны, и низвержение населения той же
самой страны к первобытному образу жизни без электричества, отопления и
водопроводной воды – с другой. Если современное общество – это рынок и
процедурная демократия, а институты того и другого уже, в известной степени,
налицо, то глубина деградации повседневной жизни людей не имеет равно
135
245
246
247
никакого значения для теоретической («транзитологической») оценки успехов
модернизации (или демократизации, либерализации и т.д.)
.
Альтернативой транзитологической парадигмы он выдвигает
«определенным образом истолкованный постмодернизм с присущими ему
темами фрагментации и «плюрализма без консенсуса», краха
«метаповествований» (прежде всего, «метаповествования освобождения»),
«отсутствия будущего» и невозможности «делать историю», «смерти субъекта»
(в особенности – политического), превращения в симулякры таких ключевых
понятий и принципов политической жизни Нового времени, как
«представительство», «легитимность», «верховенство права», «воля и власть
народа», как, впрочем, и самой «политической жизни» и ее организующего
начала – «демократии»
.
Теория модернизации – это не столько теория развития, сколько теория
социальных изменений, радикальная модификация стилевых характеристик
модернизируемого общества. Главный критерий модернизации –
совершенствование человеческой природы. По версии И. Е. Дискина «Итог
российского модернизационного процесса заключается в том, что наша страна,
попробовав в ХХ в. практически все теоретические варианты догоняющего
типа развития, оказалась в начале третьего тысячелетия в уже привычных для
себя координатах исторического распутья. А это значит, что Россия пока еще
не нашла, не успела своим социальным опытом наработать предназначенный
именно для нее механизм эффективной модернизации. Все это уже давно
ставит в повестку дня вопрос, от которого амбициозная, самодостаточная наша
политическая элита предпочитает отмахиваться. Вопрос о том, насколько
адекватен объективным возможностям и реалиям, а не умозрительным
формулируемым потребностям России догоняющий тип развития как таковой.
Данный вывод из опыта российской истории нацеливает общество, в частности,
на то, чтобы искать выход из сложившихся реалий, а не пробавляться мифами о
прошлом, настоящем и перспективах будущего развития страны. На смену
концепции идеологии и психологии догоняющего развития рано или поздно
должна придти концепция и идеология органического развития России. Суть
дела в том, чтобы никоге не «догонять» и ничего не заимствовать, а в том, как
это делать»
. Альтернатива видится в смене модернизационной парадигмы и
выборе рационально-генетической модернизации, или национальнодемократической.
Процесс демократизации дает возможность с другой стороны взглянуть
на афористично обозначенный У. Черчиллем парадокс демократии как
«наихудшей формы правления». Самая плохая система, компромиссная,
неповоротливая, излишне гибкая, уклоняющаяся от простых решений и
быстрых побед, оказывается наиболее надежной. Исследователь О. Харитонова
утверждает, что «императив демократизации не просто категоричен, он
предельно прагматичен, ибо в его логике ни демократизация, ни даже сама
демократия не являются целью, они всего лишь средства для обеспечения
136
248
249
250
надежных и достойных условий человеческого существования и развития
конструктивных возможностей современной политики»
. Поэтому проблемы
перехода от тоталитарной власти к демократической всегда представляют
трудности для ее осмысления. Главная из них определялась парадоксальным
положением самой тоталитарной власти в условиях реформ. Являясь
тоталитарной и независимой от социального контроля, она теоретически может
проводить любые преобразования по своему усмотрению. Но на практике она
оказывалась бессильной именно в условиях преобразований, сталкиваясь с
мощным противодействием тех социальных структур и институтов, которые в
дореформенное время составляли ее опору.
Процесс демократизации в России 70-80-х годов существенным образом
отличался от стран Восточной Европы. По мнению большинства
исследователей, «анализ режима в России происходит в рамках альтернативных
и промежуточных форм политического развития при постоянном
подчеркивании особого характера российской трансформации.
Демократические трансформации и их перспективы изначально были
заданы хантингтоновской концепцией «третьей волны», но эти волны
сопровождались откатами назад, в авторитаризм
. Исследователи
М. В. Ильин, А. Ю. Мельвиль, Ю. Е. Федоров пошли дальше, называли это
явление «бегством от свободы». Их точка зрения такова: «Разрушение
традиционных мифов, замена их рационалистическим миропониманием,
ориентация на личную пользу остро ставят вопрос о смысле человеческого
существования. В этих условиях значительная часть массы, предрасположенная
к авторитарному подчинению, или просто слишком слабая для того, чтобы
взять на себя ответственность за свою судьбу, ищет выхода в «суровом
комфорте тоталитарной диктатуры», стремится ассоциировать себя с
авторитарно-тоталитарными идеологиями и движениями. Они сообщают
растерянному индивиду иллюзорное чувство собственной значимости, а
обожание вождя, «растворение» беглеца от свободы в мифическом слиянии
Вождя и Народа, оборачивается некоей символической приобщенностью к
власти. Явление «бегства от свободы» связано с некоторыми
фундаментальными особенностями демократии. С ней ассоциируются многие
возвышенные идеалы и цели: народовластие, индивидуальные свободы и права
человека, плюрализм, всеобщее благосостояние и ненасильственное
разрешение конфликтов. Однако в действительности демократия этого не
гарантирует. Главное заключается совсем не в том, что демократия создает
условия для достижения этих целей на уровнях и политики, и отдельной
группы, и граждан. А вот произойдет это или нет, зависит от того, как и в каких
обстоятельствах будет протекать политический процесс, какие силы будут на
него влиять и в нем участвовать, а какие противостоять, какие способности
будут ими проявлены и какие привходящие обстоятельства скажутся на исходе
данного процесса. Еще раз подчеркнем, что, придавая большое, в ряде случаев
принципиальное значение политическим процедурам и способностям
137
251
252
253
гражданина, предъявляя к ним весьма жесткие требования, демократия не
гарантирует определенности результатов. В этом ее основная слабость – в
демократической системе нет, и не может быть, органически присущих ей
механизмов, полностью предохраняющих от прихода к власти авторитарных и
тоталитарных диктатур. Главная защита в демократической делиберации – в
постоянной самокритике и самоочищении Демоса и граждан – в вовлечении
потенциальных противников демократии в демократическую дискуссию, а тем
самым, и в демократический процесс, способный превратить их в демократов
(вспомним идею о развивающейся природе человека)»
. В связи с этим,
считает Г. Вайнштейн, ключевую роль в методологических схемах начинают
играть понятия «transition» и «consolidation». Смысл первого – «переход к
демократии», второго – «закрепление демократии, упрочение демократической
системы».
По сути дела, в первом случае речь идет о формировании
институциональных основ демократической системы, обеспечивающих
сменяемость политического руководства посредством демократических
процедур. Во втором – имеется в виду упрочение самой демократии как
общественно-политической системы, предполагающее приобщение
подавляющей части общества (включая не только политические, общественные
организации, институционализированные группы интересов, но и массовые
слои) к ценностям демократии, осознание демократии как наиболее
совершенной формы политического устройства по сравнению со всеми
другими его формами.
Делая ссылку на понятия «transition» и «consolidation», З. Бжезинский
отмечает, что постсоветские преобразования займут длительный период.
Трансформационный процесс не является чем-то неразрывным и целостным,
это – последовательное прохождение ряда этапов, но не все страны эти этапы
проходят с одинаковой скоростью. По его мнению, первая критическая фаза,
после падения коммунистической системы, требует соединения усилий, как по
трансформации высших структур политической власти, так и по
первоначальной стабилизации экономики.
Успешная реализация задач первого этапа необходима для создания
условий осуществления второго этапа преобразований. В политической сфере
должно быть институциональное обеспечение: (принятие новой конституции,
утверждение новой системы выборов, охват общества демократическими
процедурами). Безусловно, эти преобразования должны сочетаться с широкой
экономической трансформацией. В третьей фазе преобразований
демократические институты и процессы начинают устойчиво
функционировать, а экономический рост поддерживается широким
высвобождением частной инициативы. То есть именно на этой стадии
демократическая политическая культура и предпринимательство становятся
реальностью данного общества
.
138
254
255
Позиция З. Бжезинского, прямо утверждавшего, что один из важных
уроков, который может быть извлечен из опыта первых лет постсоветских
преобразований, состоит в том, что «политическая реформа первична как
основа для эффективной экономической реформы». В качестве одного из
основных своих тезисов он формулирует мысль, что «определенный
демократический политический консенсус и эффективный политический
процесс являются жизненно важными условиями для первой, критической фазы
перемен» в посткоммунистических странах. Хотя, пишет он, «с чисто
теоретической точки зрения можно говорить о необходимости на этой стадии
авторитарной системы для поддержания порядка и дисциплины, тем не менее,
после краха коммунистических режимов в Центральной Европе и в Советском
Союзе, использование здесь авторитарной модели экономического перехода не
представляется «возможным и желательным».
В то же время З. Бжезинский особо подчеркнул, что демократический
консенсус, необходимый для проведения экономической реформы, должен
быть «организован и институционализирован». Крайне важно, что эйфория
посткоммунистического энтузиазма, характеризующая первый этап перемен,
была быстро и эффективно использована «для создания основ легитимных и
формальных демократических процедур, с помощью которых будет
осуществляться более долгосрочная экономическая реформа»
.
«Демократический переход» – процесс не только длительный и сложный,
но и не всегда приходящий к своему логическому завершению. Исследователи
Х. Линц и А. Штепан вводят понятие «завершенный демократический переход»
и предлагают такое определение: «Демократический переход является
завершенным, когда достигнуто достаточное согласие относительно
политических процедур, приводящих к власти избранное правительство; когда
приход правительства к власти – прямой результат свободных и всеобщих
выборов; когда это правительство de facto обладает властью для выработки
новой политики; и когда исполнительная, законодательная и судебная ветви
власти, созданные новой демократией, не должны de jure делиться своей
властью с другими органами»
.
Среди появившихся в последнее время концепций заслуживает внимания
трактовка следующего этапа демократии – «утверждение демократии».
Демократический режим является утвердившимся тогда, когда все значимые
политические группы общества согласны с тем, что его ключевые
политические институты обеспечивают единственно легитимные рамки
политического соперничества и поддерживают демократические правила игры.
Это определение включает в себя социально-психологические, поведенческие,
институциональные параметры (так как в нем речь идет о восприятии
существующих политических институтов как приемлемых и не имеющих
легитимных альтернатив), согласие всех политически значительных групп
действовать в рамках установленных норм и правил, не ограничиваясь одним
электоральным процессом.
139
256
Существует множество аналитических моделей перехода от
недемократических режимов к демократическим.
Одна из первых попыток была предпринята Д. Растоу. В качестве
необходимых предварительных условий автор выделяет:
факторы, обеспечивающие устойчивость демократии, не обязательно
равнозначны тем, которые породили данную форму устройства политической
системы: при объяснении демократии необходимо проводить различия между
ее функционированием и генезисом;
корреляция – это не то же самое, что причинная связь: теория генезиса
должна сконцентрировать внимание на выявлении последней;
вектор причинной обусловленности не всегда направлен от социальных
и экономических факторов к политическим;
вектор причинной обусловленности не всегда идет от убеждений и
позиций к действиям;
процесс зарождения демократии не обязательно должен быть
единообразным во всех точках земного шара: к демократии может вести
множество дорог;
процесс зарождения демократии не обязательно должен быть
единообразным по временной протяженности: на длительность каждой из
последовательно сменяющихся его фаз решающее воздействие могут оказать
разные факторы;
процесс зарождения демократии не обязательно должен быть
единообразным в социальном плане: даже когда речь идет об одном и том же
месте и одном и том же отрезке времени, стимулирующие его позиции
политиков и простых граждан могут отличаться друг от друга;
эмпирические данные, положенные в основу теории генезиса
демократии, должны – для каждой страны – охватывать период с момента,
непосредственно предшествовавшего началу процесса, и вплоть до момента его
окончательного завершения;
при исследовании логики трансформации внутри политических систем
можно оставить за скобками страны, основной толчок к трансформации
которых был дан из-за рубежа;
модель, или идеальный тип, процесса перехода может быть получена
на основе тщательного изучения двух или трех эмпирических примеров, а затем
проверена путем приложения к остальным
.
Согласно этой модели демократический переход включает себя три фазы:
подготовительную фазу;
фазу принятия решений;
фазу привыкания.
Отличительной чертой подготовительной фазы является не плюрализм, а
поляризация политических интересов; на фазе принятия решений заключается
пакт или пакты, включающие выработку и осознанное принятие
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]