Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Проза С.Д. Кржижановского
.pdf
74
самом, в котором существуют хлебниковские «перевертни» и Анти-Разин.
Все это напоминает фантазии Льюиса Кэрролла, заставившего персонажей
одного из эпизодов «Сильвии и Бруно» двигаться вслед за волшебными часами назад: буквально ходить спиной и выблевывать съеденную пищу.
Впоследствии образ «Страны нетов» Кржижановского полностью меняет свое семантическое наполнение. Из отрицательной эманации «мертвого
царства» он становится воплощением сказочной страны, сопряженной с мотивом памяти. Фактически, «Страна нетов» в зрелом творчестве Кржижановского оказывается не чем иным как завуалированным символом потерянного
рая, где осталось искусство, вдохновение — и Бог. Неслучайно в новелле
«Штемпель: Москва» писатель называет литературу «страной нетов».
Взгляд Кржижановского на мир и человека не абсолютно пессимистичен. То безбожие, в котором признается европейская и российская цивилизация, для XX-го века оказывается вдруг всего лишь маской затаенной веры.
Отсюда ощущение, выраженное Бердяевым, что с XX-м веком мир вступил в
«новое средневековье», когда ценности Нового времени: гуманизм, индивидуализм, секуляризация — уже исчерпаны, «когда кончается движение от Бога и начинается движение к Богу», когда «Бог должен вновь стать центром
всей нашей жизни» и «познание, мораль, искусства, государство, хозяйство
должны стать религиозными, но свободно и изнутри, а не принудительно и
извне92».
Преодоление религиозного апофатизма, по мысли писателей XX века,
могло осуществляться с помощью воображения, памяти, сна, которые способны восстанавливать ту, «вторую реальность», «другой мир»: «искусство,
сон и смерть оказываются такими каналами «коммуникации» между посюсторонней и потусторонней реальностью, между временем и вечностью, в которых информация не искажается. Человек в искусстве, во сне и смерти равно причастен обеим сферам бытия93».
Герой новелл Кржижановского периода расцвета творчества писателя
— это полуголодный художник, чудак, ведь «право на чудачество — единственное право полуголодных поэтов…» (II, 11). Привычное безденежье превращает его библиотеку в три-четыре кредитных билета в боковом кармане.
Мотив продажи книг и «освобождения» от них появляется уже в ранних «московских» сочинениях автора — повести «Штемпель: Москва»
(1925).
Первый исследователь биографии и творчества Кржижановского, В.Г.
Перельмутер предполагает, что этот мотив — из личных переживаний. Известно, что Кржижановский ездил в Киев на похороны матери: при его хроническом безденежье продажа книг была самой верной возможностью быст-
92
Бердяев Н.А. Опыт эсхатологической метафизики. Творчество и объективация. — Париж: YMCA-Press,
1947. — С. 71.
93
История русской литературы XX века (20-50-е годы): Литературный процесс. Учебное пособие. — М.:
Изд-во МГУ, 2006. — С. 270.
75
ро купить билет, а сами книги были единственным «имуществом», которое
он захватил с собой, переезжая в Москву.
В мире, где существует герой Кржижановского, творчество-прозрение
может оказаться не только спасением, но также источником травли героя,
причиной его духовной гибели и отречения от своего детища.
В мире, отказавшемся от Бога, умирает поэзия. Бог-Творец уходит из
мира — и одновременно с ним мир покидает сама потенция творения. Прославленный поэт, работавший над поэмой, вдруг почувствовал, «будто кто-то
коротким рывком выдернул из букв звуки, из лучей свет; оставив у глаз
мертвые линейные обводы. Было все, как и раньше, и ничего уже не было»
(I, 258). Перед ним, под колпачком зеленой лампы, лежала все та же рукопись: «буквы, из букв слова; из слов строки… Но где же поэма?» (Там же).
Нарушается принцип соответствия формы содержанию: форма осталась, но
содержания — нет. Вот она, так любимая писателем антиномия субстанциональное / номинативное. В одном из ранних стихотворений Кржижановский
пишет:
Меж душой и миром тишина:
Там, над тишиной, повис узорный мостик.
По его излому в мир идут слова,
Чтобы в плоть облечь там букв сухие кости.
Поэту
Когда «узорный мостик» рушится, на земле остаются только костяные
остовы букв. «Поэзии нет. И не будет. Никогда» (I, 258). Поэзия умирает, а
вслед за ней поэт. Его имя — Виктор Ренье, несомненно, созвучное имени
французского автора, Андре Шенье. Известно, что Шенье, приверженец идей
революции, затем осудил действия якобинцев, был арестован и гильотинирован 25 июля 1794. Его литературный двойник, Виктор Ренье, кончает счеты с
жизнью, омочив обыкновенное стальное перо в баночку с FCN и проколов им
кожу (I, 262). И в том, и в другом случае смерть происходит от прикосновения металла к телу. Важнее другое: если пришествие Ничто на землю именовать не иначе как революцией, то очевидна логика поступка поэта, героя
Кржижановского. Осознав, что на место «редкого, но сильного приступа счастья», именуемого вдохновением, приходит «пустота», он решает перестать
быть («Бог умер»). Другой Поэт, автор «Сонетов Весне», отрекается от собственного детища, ради мещанского счастья с прагматичной Митти и новых
блестящих гуталином ботинок вместо стоптанных сапог («Поэтому»). Человек, ранее засматривающийся на изумрудные огни квадрата Пегаса, задергивает штору и, уже солидным Иваном Ивановичем, переезжает с семейством в
новый дом («Квадрат Пегаса»).
В том случае, когда на «дар» появляется спрос, Кржижановский поворачивает мотив художника и его творения оборотной стороной — выставлением на продажу. В полуфантастике-полусатире «Проданные слезы» (1922)
76
дар девочки, умение плакать алмазными слезами, становится для родителей
предметом бойкой торговли и источником быстрого обогащения. Вначале
Нете (имя героини) покупают кукол, книжки с картинками, ящик с музыкой.
Но, занятая новыми игрушками, Нета перестает плакать. Кукол режут на куски, музыкальную шкатулку ломают — ни слезинки. Подумав, отец переходит
к крайним мерам: высечь. Помогло. Заканчивается новелла в духе народных
сказок о жадных богачах и гоффмановских новелл о филистерах. Однажды
Нета начинает плакать обычными слезами: «это были обыкновенные человечьи слезы, бессильные прозвенеть алмазным звоном и ограниться в драгоценный блеск» (I, 232). По замечанию И. Делекторской, сюжет новеллы вырастает из гиперболизованного мотива Ф.М. Достоевского о цене «слезы ребенка94». В этой, пожалуй, единственной «детской» вещи Кржижановского
неслучаен образ ребенка, становящегося жертвой, которую взрослые кладут
на алтарь золотого тельца. Предположим, что именно творец, художник у
Кржижановского оказывается тем агнцем на закланье, творцом, который, согласно евангельской традиции, своею жизнью искупит грехи человечества.
Мотив дара-жертвы последовательно проходит через новеллы писателя, посвященные проблеме взаимоотношений между художником и его творением. Эта проблема оказывается связанной с принципом эстетического
двоемирия, унаследованного писателем от символистов. По словам одного
из героев Кржижановского, «если на библиотечной полке одной книгой стало
больше, это оттого, что в жизни одним человеком стало меньше» (II, 7). Очевидно, что эта фраза вырастает из юношеского стихотворения писателя,
«Душа и книга»:
На библиотечной полке
одной книгой стало больше:
это оттого, что в мире
одной жизнью стало меньше.
Душа и книга
И еще раньше: одна из архивных тетрадей стихов С.Кржижановского,
озаглавленная «Философы» имеет эпиграф: «На библиотечной полке одною
книжкой стало больше: не оттого ли, что на земле — одним человеком меньше?». Несомненно, здесь можно уловить созвучие с ахматовским: «одной надеждой меньше стало, одною песней больше будет». Отметим, что в раннем
стихотворении Кржижановского пессимистические настроения ощутимо
сильнее. С появлением очередной книги прерывается жизнь. В зрелом творчестве писатель приходит к выводу, что надежда есть, и с уходом одного
творца жизнь продолжается, на смену ему приходят другие, и процесс творения не прерывается.
94
Делекторская И.Б. Эстетические воззрения Сигизмунда Кржижановского: от шекспироведения к филосо-
фии искусства. Дис. … канд. филол. наук: 10.01.01. — М.: ПроСофт-М, 2000. — 180 с.
77
Целым корпусом произведений («Книжная закладка», «Клуб убийц
букв», «Бумага теряет терпение», «Поэтому») Кржижановский утверждает:
цена еще одной книги на библиотечной полке — жизнь самого художника.
Читаем в записной тетради: «Для тех, кто пишет кровью сердца: сердце плохая чернильница». Быстро заканчивается. Идея подобного «художественного» обмена в русской литературе не нова, однако, герой новелл Кржижановского 1920-1930-х годов, выбирая «между полкой и миром, предпочитает
мир» и предлагает весьма оригинальное решение проблемы: «Из пестрой
россыпи слов» художник уходит в «бескнижие» (II, 15). Любое творчество
заразительно по своей сути, оно призывает читателей творить — совсем как
Бог, создавший человека по подобию своему и сразу же передавший ему свои
творческие способности, считает Кржижановский. И сразу же задает вопрос:
подразумевается ли, что писатель уважает свободу творчества читателя? «Если писатели мешают друг другу осуществлять, то читателям они не дают даже замышлять, — утверждает герой Кржижановского, сам бывший писатель.
— Читатель, я бы сказал, не успевает иметь замыслы, право на них отнято у
него профессионалами слова, более сильными и опытными в этом деле: библиотеки раздавили читателю фантазию…» (II, 16). По мысли героя Кржижановского (не далекой от убеждений самого автора), писательство и книга, как
его продукт и результат, изымают из читателя собственно божественную потенцию творения, другими словами, становятся не чем иным как агентами
Ничто. С другой стороны, возможно ли спроецировать на читателя мотив обмена жизни книги на жизнь человека? Возможно, написанная, но не прочитанная книга ведет только полу-существование. Публикация выпускает в
толпу мужчин и женщин стаю «бумажных вампиров»95, жаждущих крови, если угодно, крылатых агентов «Щелиного Царства», разлетающихся кто куда
на поиски читателей. Стоит книге наброситься на читателя, как она наполняется его теплом и мечтами, расцветает и, наконец, становится целым воображаемым миром, все увеличивающим свои владения по мере очередного прочтения.
Герой повести «Клуб убийц букв» оказывается гостем на странных собраниях, которые каждую субботу устраивает у себя некогда знаменитый писатель. В течение пяти суббот пять гостей писателя делятся замыслами новых
произведений, которые никогда не будут напечатаны.
Суббота — день, когда Иисус Христос был мертв. Повествование о
«субботнем» мире меж смертью и воскресением — это, в сущности, повествование о природе творчества и судьбе художника. Такова имплицитная логика, движущая повествование «Клуба убийц букв». То, что субботы, по которым собирались герои повести в Клубе убийц букв, «восходят» к субботе
Иисуса Христа, подтверждается не только сущностной общностью фигур ху-
95
Выражение, предложенное Мишелем Турнье, в книге «Полет вампира. Заметки о прочитанном». — М.:
Издательский дом «Стратегия», 2004. — 320 с.
78
дожника и Христа (а это для Кржижановского является бесспорным)96. Тому
есть и внешние, «формальные» подтверждения — так называемые «подсказки» автора. Во-первых, все время действия в рамочном повествовании — это
цепь суббот, что неслучайно. Во-вторых, дважды в повести интерпретируется
евангельский сюжет. Первый раз в новелле о празднике Осла, время действия
которого вербная суббота, а «прототипом» осла празднества является осел, на
котором Иисус Христос въехал в Иерусалим. Второй раз Кржижановский
пишет о молчащем Иисусе Христе и своеобразном Евангелии от молчания в
новелле о Ноткере Заике. В-третьих, в финале повести автор впрямую субботы «замыслителей» ставит в один ряд с воскресением, «типологически» схожим с воскресением Иисуса Христа: «Вот уже четвертая ночь на исходе. Мое
писательство, начавшееся — так неожиданно для меня, — еле родившись и
умрет. Без воскресения» (IV, 132). В-четвертых, главный «замыслитель»,
председатель Клуба убийц букв, именуется, помимо прочего, еще и «хозяином суббот» (IV, 60). Это несомненная реминисценция из Евангелия: «Сын
Человеческий есть Господин и субботы» (Еванг. от Марка, 2; 28).
Логика судьбы художника, чье существование — балансирование, по
определению Кржижановского, меж «быть» и «не быть», меж жизнью и
смертью, — соотносится, таким образом (на уровне самых предельных
обобщений), с логикой судьбы Иисуса Христа. Слово Христа стало бессмертным ценой распятия и ценой воскресения. Такова же, по Кржижановскому, и судьба — до смерти и после нее — художника: «…если на библиотечной полке одной книгой больше, это оттого, что в жизни одним человеком
меньше» (IV, 7).
Взгляд на сакральный характер творчества характерен для многих поэтов — современников Кржижановского. Н. Гумилев в стихотворении «Андрей Рублев» (1916) соотносит творческий процесс с сотворением мира Всевышним, потому что, создавая произведения искусства, художник каждый
раз творит новый мир. Оттого и бессмысленны попытки отказаться от Божественного дара:
Умчаться б вдогонку свету!
Но я не в силах порвать
Мою зловещую эту
Ночных видений тетрадь97.
«Творчество», 1918
Н. Гумилев поэтам отводит особую роль в постижении тайн мирозданья. Именно они ведут «сердца к высоте», испытывают муки творчества, обречены на вечные страдания, за что и будут вознаграждены Господом и у него найдут вечный приют:
96
Анализ произведения «Клуб убийц букв» ведется с опорой на статью В.В. Горошникова «“Евангелие от
молчания” и “Silentium от Кржижановского” в повести “Клуб убийц букв”».
97
Белый А. Собр. Соч.: В 6 т.Т. 1. — М.: Республика. – С. 145.
79
Но Господь воздаст мне полной мерой
За недолгий мой и горький век98.
«Рабочий», 1916
В лирике С. Клычкова часто встречается образ поэта-птицы, поэтаангела, скрывающегося до поры до времени под рубищем нищего:
Сума на рубище убогом,
Как крест голгофный, тяжела,
И пыль взметают по дорогам
Незримо два моих крыла99.
«Я от окна бреду с клюкою…», 1922
Для О. Мандельштама художник, прежде всего, подвижник, призвание
которого родственно судьбе христианского мученика. Мотив жертвенного
умирания для нового рождения в цикле его стихотворений «Восьмистишия»
(1935-1938) продолжает тему, заданную Н. Гумилевым в стихотворении
«Шестое чувство» (1921) . Подобные примеры можно легко умножить. Образ
художника-творца, художника-мученика, жертва которого осияна светом божественного творения, осмысляется Кржижановским в русле идеи долга и
предназначения художника, характерной для поэтов и прозаиков 1910-1920-х
и 1930-х годов. Впоследствии эту идею предельно кратко и точно формулирует Б. Пастернак в стихотворении «Быть знаменитым некрасиво…» (1958):
«Цель творчества — самоотдача».
Основная пружина конфликта «Клуба убийц букв» — попытка метафизического бунта художника против логики такого «обмена» — жизни на книгу. Семь «замыслителей» Клуба убийц букв решили уйти в мир «бескнижья»,
«захлопнув крышку чернильнице», перестав писать, оставляя «сложноцветие
замыслов» «неовеществеленным» (IV, 14). «Нисхождение» «замыслителей»
из «царства» «сложноцветия замыслов» в мир конкретной книги оказывается
аллюзией нисхождения Иисуса Христа в свою земную судьбу. Однако вся
суть заключается в том, что нисхождение и Иисуса Христа, и «замыслителей» в конечном итоге оказывается восхождением. Переосмысляя евангельский сюжет (въезд Христа в Иерусалим на осле), писатель акцентирует внимание на необходимости и неизбежности «падения» Сына Божия. Именно
поэтому, по законам этой же логики, бунт замыслителей против своего предназначения, своей судьбы, их уход в «безбуквие» неправомочны. Нельзя, захлопнув крышку чернильнице, остаться писателем.
98
Гумилев Н. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. — М.: Терра, 1991. – С. 104.
99
Клычков С. Собр. соч.: В 2 т. Т. 1. — М.: Эллис Лак, 2000. – С. 46.
80
Очевидна перекличка повести «Клуб убийц букв» и с написанной годом позже новеллой «Книжная закладка» (1927), где темы, в присутствии
слушателя, оттачиваясь и варьируясь, превращаются в произведение, которое
никогда не будет написано. В отличие от героя новеллы, не пишущего от
безнадежности, из-за невозможности напечататься (автобиографический мотив), персонажи «Клуба…», по словам В. Перельмутера, творящие современный «Септамерон», сами отказываются от литературы. Хотя, в конце концов,
вынужденно прибегают к «услугам» хотя бы одного слушателя-читателя. И
«убийство букв» для них оборачивается самоубийством — метафорическим
(духовным) и физическим.
По мнению Кржижановского, художник умирает, когда творит. Но, отказываясь от творения, он тоже умирает. Это, в сущности, еще одна, весьма
яркая и образная, метафора фатальной, пожалуй, инфернальной зависимости
человека от исторического времени, столь характерной для 20-30-х годов XX
века. В одном из юношеских стихотворений Кржижановского читаем:
Но пред тем, как в шумный мир сойти,
Долго, наклоняясь, стоят над тишиною:
Так влечет прильнуть к молчащему покою.
Но перо, скрипя, толкает их в значки.
— Если ты поэт, то слышишь в час бессонный
Вздохи тайных слов, гонимых из души.
Там, на мостике, над тишиной бездонной,
Все свои слова… останови.
Поэту
Поэт Кржижановского — классический тип художника, таящего созидаемое внутри. Пожалуй, он близок к лирическому герою Тютчева из стихотворения «Silentium». Ср.: «Мысль изреченная есть ложь». Мысль написанная, по Кржижановскому, суть тлен, ничто.
Тема «ухода в безбуквие» затем появляется в эскизе писателя «Бумага
теряет терпение» (1929). Собственно метафора, на которой строится «эскиз»,
по предположению В. Перельмутера, попадает туда в результате работы
Кржижановского над статьей «Алексия» для «Словаря литературных терминов». Логика развития образа выглядит так: если «листы» мозга, с записанным на них алфавитом, в один совсем не прекрасный день вдруг могут оказаться чистыми, пустыми, то почему совершенно то же самое не может произойти с бумагой? «Ей надоело нести на своих плоских покорных листах буквы, буквы и снова буквы; мириады бессмыслиц, притворившихся смыслами…» (III, с. 148). Юный герой эскиза, начинающий поэт, еще до великого
исхода букв, получил извещение из типографии, что его первая книжка стихов, «тонкая, как ломтик ветчины в сто граммов», вышла из печати и тридцать авторских экземпляров дожидаются его в издательстве. Дома, развязав
узлы шпагата, стягивающего пачку книг, он увидел… «Незачем говорить, что
81
увидел — повторенным в тридцати экземплярах, — молодой, может быть талантливый поэт» (II, 155). На следующий день, в хронике самоубийц появилась бы краткая заметка о… «впрочем, имени его я не знаю» (II, 154). Но на
следующее утро никаких газет не было, следовательно, не было и заметки.
Эту ситуацию можно рассматривать как аллюзию на эпизод из биографии К.
Бальмонта, уничтожение первого сборника его стихов.
Очевидна связь ухода букв с библейским эпизодом исхода еврейского
народа из Египта, чтобы достичь «земли обетованной». «И мириады азбук,
построившись в строгом школьном порядке, начали исход. Впереди шли широко расставляющие ноги большие А, а в хвосте колонн длиннопятые с пикой через плечо дзеты» (II, 149). Объединение в колонну различных алфавитов неслучайно. Евангелие от Иоанна начинается: «В начале было Слово, и
Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез
Него начало быть…» (Иоанн, 1, 1-2).
Знаменательна в этом смысле русская икона «Иоанн Богослов в молчании». Левой рукой апостол развернул книгу с началом своего евангелия.
Правая рука Иоанна Богослова поднесена к его устам и как бы налагает на
них обет молчания. На первый взгляд, смыслы этих жестов противоположны:
одна рука открывает «Слово», другая — утаивает его. Но смысл в том, что на
высшем уровне слово и молчание взаимообратимы: о чем Иоанн говорит в
писании, о том же он молчит устами.
Когда молчание и слово говорят об одном и том же, сказанное приобретает особую значимость. Именно потому, что «Слово было Бог», оно требует человеческого молчания и произносится в молчании. Слово, через которое «все начало быть», само является бытием. Оно не сообщает о чем-то, находящемся вне слова, оно не информативно, а формативно.
Очевидно, то Слово-Логос, которым Бог сотворил мир в начале Книги
Бытия, — это формативное слово. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет»
(Быт. 1:3). Слово, которое «сказал Бог», не сообщает о свете, о воде или суше, как если бы они существовали, но само творит эти начала мироздания,
как и то Слово-Логос, о котором говорится в начале Евангелия от Иоанна.
Когда же словом впервые стал пользоваться человек, в его устах оно
приобрело назывательную функцию. Господь привел к человеку все сотворенные им существа, «чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы как наречет
человек всякую душу живую, так и было имя ей» (Быт. 2:19-20).
Слово Бога творит мир, слово человека сообщает о мире. Разумеется, в
контексте этих библейских представлений человеческий язык несет, прежде
всего, информативную — назывательную, именующую — функцию, сообщая
о мире, находящемся за пределами языка. Но неотделима от человеческого
языка и формативная функция, которая ясно выступает в священном языке,
на котором человек обращается к Богу. Таков язык молитвы, цель которой —
не сообщать о каких-либо явлениях, но вызывать их.
Что происходит в тот момент, когда Бог покидает мир? По мнению
Кржижановского, слово и человеческий язык в целом, утрачивают свою фор-
82
мативную функцию в силу отсутствия адресата «высказывания». Смерть
Слова последовательно приводит к изыманию «священного содержания» из
слов (умирает поэзия), а затем к исходу формы, то есть буквы. Было замечено, что русский язык, будучи связанным с языком Священного Писания, изначально ориентирован на священнодействие, предназначен для «славословия Божия». Во что превращается священнодействие в отсутствие Бога? В
кощунство, «славословие Ничто». Поэтому буквы в эскизе «Бумага теряет
терпение», возможно, еще не утратившие генетическую божественную память, противятся насильственному кощунству над собой и, не желая составлять Ничто, покидают бумагу. Впоследствии, явившись во сне мальчику,
служащему при типографии, бумага просит его сказать людям: «я, бумага
всего мира… зову вас, братья буквы, вернуться ко мне, но не ранее, чем вы
поклянетесь до последней капли типографской краски вместе со мною служить правде — и только правде — и не позволять человеку не быть человеком и не любить в другом самого себя» (II, 158). Воплощение библейской заповеди так и останется: на бумаге.
Человек человеку стал призраком. Теперь, если сам человек — Ничто,
откуда буквам и словам получать содержание? Из человека. «Я вынимал их
— буквы, слова, фразы — целыми пригоршнями из себя…» (II, 10). «Обмен»
художника на книгу приобретает у Кржижановского подчеркнуто физиологичный характер. Художник действительно забирает жизнь у себя, чтобы
оживить мертвое слово. «Экстазы четырех ночей взяли из меня все: до предела. <…> Мое писательство, начавшееся — так неожиданно для меня, — еле
родившись и умрет. Без воскресения (библейская аллюзия на казнь и воскресение Христа)… словами я не владею; это они овладели мной, взяли меня напрокат как орудие мщения» (II, 132). Достаточно распространенное мнение о
том, что человек не источник, а только проводник таланта, гения, здесь находит свое зловещее подтверждение. Но если слова нет — остается молчание.
Будучи юношей, Кржижановский-лирик страстно молил о «безглагольной
тишине»:
Отпусти мою душу незримым лучом
Отлететь к тишине безглагольной…
Рассеки ее, Боже, Ты смертным мечом,
Вознося к высоте Предпрестольной!
…………………………………………….
Край пути, Сердце ранено отсветом дня.
Время кончилось с жизнию дольней.
Я иду, я иду… Не отвергни меня,
Дай прильнуть к тишине безглагольной.
«Ныне отпущаеши»
83
Название стихотворения «Ныне отпущаеши» — это строки из молитвыпесни св. Симеона Богоприимца: «Священнаго священная Дева принесе во
святилище святителю, простер же руце Симеон прият Сего радуяся, и возопи:
ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром, Господи» (Лк. 2, 29—32). Полная благодарности и спокойствия перед лицом смерти, эта молитва Симеона исполняется в церкви во время вечерней службы,
таким образом, напоминая прихожанам о закате жизни.
Поэтическая молитва лирического героя Кржижановского ориентирована на этот текст Священного Писания. Образ «тишины безглагольной» отсылает читателя к библейскому эпизоду видения Бога пророком Илией, которому Тот явился не при вихре, не при землетрясении или в огне, а в таинственной тишине (I кн. Царств, ХIХ, 11-13). В этом отношении к Кржижановского были и предшественники — поэты. Один из них — К. Бальмонт.
Тишина, как она представляется писателю, — это поэтический синоним
смерти, согласно библейскому толкованию, открывающей врата в новую
жизнь и новый мир. В этом мире для героя Кржижановского места нет.
Библиотечная полка становится кладбищем, книга — последним пристанищем художника, а строки заменяют ему погребальный саван. Замурованный в книгу, «завитый в строки», художник ждет своего часа: когда новый читатель откроет книгу и сдует пыль с уснувшей Души:
И дни идут. — Под слоем книжной пыли
Душе, в паучьих нитях, должно ждать, —
Чтоб переплет истлевший вновь раскрыли
И дали Истине молитву прошептать.
Душа и книга
«Книжная душа», плененная пауком небытия, — образ, в произведениях Кржижановского встречающийся неоднократно (см. новеллу «Спиноза и
паук», 1921). Заметны аналогии с «Паутиной» А. Белого — третьей частью
сборника «Пепел»(1909), статьей А. Блока «Безвременье», а от нее нить ассоциаций протягивается к представлению о будущем как «бане с пауками»
Ф.М. Достоевского, и, наконец, паутине «железных дорог» апокалиптических
картин будущего в Откровении св. Иоанна-богослова.
За «эскизом» «Бумага теряет терпение» последует записанный «набело» сознательный отказ от бумаги и букв в «Клубе убийц букв» (1926) и
«прощание с алфавитом» в финале «Возвращения Мюнхгаузена» (1927-1928).
Опираясь на предшествующую религиозно-философскую традицию,
Кржижановский создает оригинальную концепцию «Щелиного Царства»,
пишет апокалипсис современной ему страны. Фатальные изменения, по мысли Кржижановского, начинаются, когда «черный луч из Ничто, сменившего
Все, прорвав крылатые круги, достиг земли» (I, 262).
Щель становится материальным субстратом Ничто на земле, ибо щель,
по утверждению одного из героев Кржижановского («Собиратель щелей»),
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]