Проза С.Д. Кржижановского

гресс человеческого духа совершается по пути личного нравственного со­вершенствования, ради которого свободная воля должна делать постоянные усилия; эти усилия становятся реальной силой, если к ним присоединяется воздействие свыше, то, что в религиозной жизни именуется благодатью.

товому и понятному мистерия. Мы же, вслед за Спинозой, воображаем, что «нравственные поучения и законы могут заменить Бога»9.

Первым из принципов единства является дух как субъект воли и носи­тель блага, а поэтому также и субъект истины и чувства красоты; вторым ­разум (логос) как субъект и носитель истины, «а вследствие этого также субъект воли блага и чувства красоты»; третьим - душа «как субъект чувства и носительница красоты, а вследствие этого лишь или поскольку подлежащее также воле блага и представлению истины18». Таким образом, три абсолют­ные ценности - благо, истина и красота - соответствуют трем ипостасям Св. Троицы. Они же суть просто различные формы любви, если под этим словом понимать «всякое внутреннее единство, всякое изнутри идущее соединение многих». Истинная любовь создает такую реальность, в которой осуществ­ляются три абсолютные ценности, ибо бог входит в любящего и познается как абсолютная истина, т.е. любовь. Таким образом, «благо есть единство всего или всех, т.е. любовь как желаемое («единство существенное»)». «Ис­тина есть та же любовь, т.е. единство всего, но уже как объективно представ­ляемое: это есть единство идеальное». «Наконец, красота есть та же любовь (т.е. единство всех), но как проявленная или ощутимая: это есть единство ре­альное19». Итак, «абсолют осуществляет благо через истину в красоте

Истинная любовь невозможна без участия божественной силы: любя, мы любим только в боге и через бога, т. к. любовь ставит непременным усло­вием преодоление себялюбия и вступление в новую область бытия, которое повсюду имеет отпечаток красоты. В таком переживании мы узнаем, что лю­бовь - основа живой реальности и истины, ибо она означает переход сущест­ва от полной разобщенности А к другому не-А, утверждает с ним свое сосу­ществование; следовательно, существо, т.е. А, находит себя в не-А. Стремле­ние к миру множественности само по себе является актом любви. Множест­венность творений может достигнуть полноты бытия только благодаря слия­нию в одно целое, в один живой универсальный организм. «Эта-то целость всего, пребывающая сама по себе в неизменном покое вечности, открывается и проявляется во воссоединяющем смысле мира, так что этот смысл есть прямое выражение или Слово (Логос) Божества — явный и действующий Бог21». Идея абсолютной полноты бытия как конечной цели содержится в сознании любого существа. Однако абсолютная полнота бытия не достижима механическим путем, ибо ее достижение есть акт свободный. Этот акт зиж­дется на чувстве любви к богу и всем существам. В стремлении к достиже­нию этой цели многообразие мира постепенно становится единым целым, т.е. абсолютным. Таким образом, мир есть абсолютное становящееся, в то время как бог есть абсолютное сущее22.

Вопрос о «другом», «ином», то есть вопрос об индивидуальности, у Кржижа­новского снимается: любовь представляет собой полное тождество «я» и «не­я», а не слияние двух «я», и, таким образом, ведет к обретению бытия как единства, то есть к познанию Единого: «Любовь разрушает деление на «я» и «не-я», — опрокидывает искусственные стенки логических определений, стремящихся раздробить и распылить бытие ... любовь интегрирует раздроб­ленную рассудком жизнь и дает мистическое ощущение единства, слиянно­сти отдельных проявлений бытия26». Предмет любви не человек, но вечное и неизменное бытие в человеке. Поэтому избирательности любви у Соловьева противостоит ее «всеобщность» у Кржижановского: «Любовь к отдельному человеку, отдельному явлению это любовь, искусственно задержанная в сво­ем росте, укороченная: она естественно стремится расшириться, обнять со­бою весь мир, заполнить все бытие. Любовь к отдельному человеку — это предлог полюбить весь мир...27». Любить весь мир, бытие, а не его часть, причем любить, не испытывая, не оценивая, а заранее и огульно («мотивы любви придут в самом ее развитии»), — вот что значит, по Кржижановскому, любить совершенно. Концепция, представленная автором в статье «Любовь как метод познания», не научная, а гностическая, религиозная. Она порождена, с одной стороны, теми спорами о любви, которые так интенсивно велись в 1910-е годы, и, с другой стороны, некоторым более мощным влиянием, скорее всего — ок­культным, эзотерическим. Косвенное свидетельство тому — одно из приме­чаний, в котором говорится, что «до вступления в различные эзотерические философские союзы древности неофиты подвергались особому духовному экзамену: косвенно проверялась их способность к самоотречению и ви28». Более того: мы можем даже предположить, что это за влияние. В одном из разделов статьи любовь-познание сравнивается с химической реакцией: «В данном случае опытное знание играет роль простого фермента, вызывающего великую реакцию любви; опытное знание — это знание как бы второго сорта и оно совершенно поглощается познанием любви: оно искра, исчезающая в разбуженном им пламени, — и только с момента возникновения любви про­цесс постижения оставляет поверхность и нисходит в глубину29». Любовь — это жертва, самоотречение, и одновременно химическая реакция, огненная, уходящая с поверхности вглубь. В отличие от рассудочного познания любовь приводит к сотворению вещей, ведет вглубь веков, к моменту их сотворения. Способность к такой любви проверяется при вступлении в духовные фило­софские союзы. Все это отчетливо напоминает розенкрейцерство, с его ми­фологемой познания-жертвы, с его алхимией и с его магией-теургией.

Причина такой популярности оккультных течений среди символистов, очевидно, объясняется тем, что в этих «учениях» художники слова пытались отыскать ответы на вопросы, решение которых признавалось неудовлетвори­тельным как в рамках позитивистской науки, так и официальной церковно­сти. Выход из этого положения состоял либо в увлечениях мистикой сектант­ства и богоискательстве, либо в изучении различного рода оккультных «тай­ных» доктрин. «Оккультизм, по всей вероятности, есть и сила и мода зав­трашнего дня31», — эти слова Н. Бердяева очень точно характеризуют духов­ную атмосферу того времени. Одной из форм неприятия устанавливающегося образа жизни в России стали религиозное сознание, мистика, оккультизм и розенкрейцерство. В сфере их влияния находились как известные, так и мало или почти (по определенным причинам) неизвестные имена. В их числе А. Белый, М. Волошин, А. Луначарский, С. Эйзенштейн, Б. Пастернак, Б. Зуба­кин, А. Цветаева, академик-геолог А. Павлов, Я. Монисов, А. Карелин и дру­гие.