Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Двенадцать стульев
.pdf
Двенадцать стульев
— Ляпис! Тыне чувствуешь сюжета! Это не сюжет для
поэмы. Это сюжет для пьесы.
— Все равно. Это не твое дело. Сюжет мой.
— В таком случае янапишу пьесу раньше, чем ты успе-
ешь написать заглавие своей поэмы.
Спор, разгоревшийся между молодыми людьми, был
прерван приходом Ибрагима.
Это был человек легкий вобхождении, подвижный ивеселый. Онбыл тучен. Воротнички душили его. Налице, шее
ируках сверкали веснушки. Волосы были цвета сбитой яичницы. Изо рта шел густой дым. Ибрагим курил сигары
«Фигаро»: 2 штуки— 25 копеек. Нанем было парусиновое подобие визитки, из карманов которого высовывались
нотные свертки. Матерчатая панама сидела на его темени
корзиночкой. Ибрагим обливался грязным потом.
— Об чем спор?— спросил он пронзительным голосом.
Композитор Ибрагим существовал милостями своей сестры. Из Варшавы она присылала ему новые фокстроты.
Ибрагим переписывал их на нотную бумагу, менял название
«Любовь вокеане» на «Амброзию» или «Флирт вметро»
на «Сингапурские ночи» и, снабдив ноты стихами Хунтова,
сплавлял их вмузыкальный сектор.
— Об чем спор?— повторил он.
Соперники воззвали к беспристрастию Ибрагима.
История офашистах была рассказана во второй раз.
— Поэму нужно писать,— твердил Ляпис-Трубецкой.
— Пьесу!— кричал Хунтов.
Но Ибрагим поступил, как библейский присяжный заседатель. Онмигом разрешил тяжбу.
— Опера, — сказал Ибрагим, отдуваясь. — Из этого
вый дет настоящая опера сбалетом, хорами ивеликолепными партиями.
Его поддержал Хунтов. Онсейчас же вспомнил величину сборов Большого театра. Упиравшегося Ляписа соблаз-
321
Илья Ильф и Евгений Петров
нили рассказами огрядущих выгодах. Хунтов ударял ладонью по справочнику и выкрикивал цифры, сбивавшие все
представления Ляписа обогатстве.
Началось распределение творческих обязанностей. Сценарий ипрозаическую обработку взял на себя Хунтов. Стихи достались Ляпису. Музыку должен был написать Ибрагим. Писать решили здесь исейчас же.
Хунтов сел на искалеченный стул иразборчиво написал
сверху листа: «Акт первый».
— Вот что, други,— сказал Ибрагим,— вы пока там
нацарапаете, опишите мне главных действующих лиц.
Яподготовлю кой-какие лейтмотивы. Это совершенно необходимо.
Золотоискатели принялись вырабатывать характеры
действующих лиц. Наметились, приблизительно, такие
лица:
Уголино— гроссмейстер ордена фашистов (бас).
Альфонсина— его дочь (колоратурное сопрано).
т. Митин— советский изобретатель (баритон).
Сфорца— фашистский принц (тенор).
Гаврила — советский комсомолец (переодетое меццосопрано).
Нина— комсомолка, дочь попа (лирич. сопрано).
(Фашисты, самогонщики, капелланы, солдаты, мажордомы, техники, сицилийцы, лаборанты, тень Митина, пионеры идр.)
— Я,— сказал Ибрагим, которому открылись благодарные перспективы,— пока что напишу хор капелланов исицилийские пляски. А вы пишите первый акт. Побольше
арий идуэтов.
— А как мы назовем оперу?— спросил Ляпис.
Но тут в передней послышались стук копыт огнилой
паркет, тихое ржание и квартирная перебранка. Дверь
вкомнату золотоискателей отворилась, игражданин Шари-
322
Двенадцать стульев
нов, сосед, ввел вкомнату худую, тощую лошадь сдлинным
хвостом иседеющей мордой.
— Гоу!— закричал Шаринов на лошадь.— Ну-о, штоб
тебя...
Лошадь испугалась, повернулась и толкнула Ляписа
крупом.
Золотоискатели были настолько поражены, что встрахе прижались к стене. Шаринов потянул лошадь в свою
комнату, из которой повыскакивало множество зеленоватых татарчат. Лошадь заупрямилась и ударила копытом.
Квадратик паркета выскочил из гнезда и, крутясь, полетел
враскрытое окно.
— Фатыма! — закричал Шаринов страшным голосом.— Толкай сзади!
Со всего дома в комнату золотоискателей мчались
жильцы. Ляпис вопил не своим голосом. Ибрагим иронически насвистывал «Амброзию». Хунтов размахивал списком действующих лиц. Лошадь тревожно косила глазами
ине шла.
— Гоу!— сказал Шаринов вяло.— О-о-о, ч-черт!..
Но тут золотоискатели опомнились ипотребовали объяснений. Пришел управдом сдворником.
— Что вы делаете?— спросил управдом.— Где это видано? Как можно вводить лошадь вжилую квартиру?
Шаринов вдруг рассердился.
— Какое тебе дело? Купил лошадь. Где поставить?
Водворе украдут!
— Сейчас же уведите лошадь! — истерически кричал
управдом.— Если вам нужна конина— покупайте вмусульманской мясной.
— В мясной дорого, — сказал Шаринов.— Гоу! Ты!..
Проклятая!.. Фатыма!..
Лошадь двинулась задом исогласилась наконец идти туда, куда ее вели.
323
Илья Ильф и Евгений Петров
— Я вам этого не разрешаю, — говорил управдом, —
выответите по суду.
Тем не менее злополучный Шаринов увел лошадь всвою
комнату и, непрерывно тпрукая, привязал животное коконной ручке. Через минуту пробежала Фатыма с большой
илегкой охапкой сена.
— Как же мы будем жить, когда рядом лошадь? Мыпишем оперу, нам это неудобно!— завопил Ляпис.
— Не беспокойтесь,— сказал управдом, уходя,— работайте.
Золотоискатели, прислушиваясь кстуку копыт, снова засели за работу.
— Так как же мы назовем оперу?— спросил Ляпис.
— Предлагаю назвать «Железная роза».
— А роза тут при чем?
— Тогда можно иначе. Например, «Меч Уголино».
— Тоже несовременно.
— Как же назвать?
И они остановились на отличном интригующем названии— «Лучи смерти». Под словами «акт первый» Хунтов недрогнувшей рукой написал: «Раннее утро. Сцена
изображает московскую улицу, непрерывный поток автомобилей, автобусов итрамваев. Наперекрестке— Уголино
вподдевке. Сним— Сфорца...»
— Сфорца впижаме,— вставил Ляпис.
— Не мешай, дурак! Пиши лучше стишки для ариозо
Митина. Наулице впижаме не ходят!
И Хунтов продолжал писать: «С ним— Сфорца вкостюме комсомольца...»
Дальше писать не удалось. Управдом сдвумя милиционерами стали выводить лошадь из шариновской комнаты.
— Фатыма!— кричал Шаринов.— Держи, Фатыма!
Ляпис схватил со стола батон итрусливо шлепнул им по
костлявому крупу лошади.
324
Двенадцать стульев
— Тащи!— вопил управдом.
Лошадь крестила хвостом направо иналево. Милиционеры пыхтели. Фатима с братьями-татарчатами обнимала
худые колени лошади. Гражданин Шаринов безнадежно
кричал: «Гоу!»
Золотоискатели пришли на помощь представителям
закона, иживописная группа с шумом вывалилась в переднюю.
В опустевшей комнате пахло цирковой конюшней. Внезапный ветер сорвал со стола оперные листочки и вместе
ссоломой закружил по комнате. Ариозо товарища Митина
взлетело под самый потолок. Хор капелланов изачатки сицилийской пляски пританцовывали на подоконнике.
С лестницы доносились крик и брезгливое ржание.
Золо тоискатели, милиционеры и представители домовой
администрации напрягали последние силы. Осилив упорное животное, соавторы собрали развеянные листочки
ипродолжали писать без помарок.
Глава XXXIII
В театре Колумба
Ипполит Матвеевич постепенно становился подхалимом. Когда он смотрел на Остапа, глаза его приобретали голубой жандармский оттенок.
В комнате Иванопуло было так жарко, что высохшие воробьяниновские стулья потрескивали, как дрова вкамине.
Великий комбинатор отдыхал, подложив под голову голубой жилет.
Ипполит Матвеевич смотрел вокно. Там, за окном, по
кривым переулкам, мимо крошечных московских садов,
проносилась гербовая карета. Вчерном ее лаке попеременно отражались кланяющиеся прохожие, кавалергард смед-
325
Илья Ильф и Евгений Петров
ной головой, городские дамы ипухлые белые облачка. Громя мостовую подковами, лошади пронесли карету мимо
Ипполита Матвеевича. Онотвернулся сразочарованием.
Карета несла на себе герб МКХ, предназначалась для
перевозки мусора, иее дощатые стенки ничего не отражали. Накозлах сидел бравый старик спушистой седой бородой. Если бы Ипполит Матвеевич знал, что кучер не кто
иной, как граф Алексей Буланов, знаменитый гусар-схимник, он, вероятно, окликнул бы старика, чтобы поговорить опрелестных прошедших временах. Ноон не знал,
кто проезжает перед ним вобразе кучера, да икучер вряд
ли захотел бы говорить сним опрелестных временах. Граф
Алексей Буланов был сильно озабочен. Нахлестывая лошадей, он грустно размышлял обюрократизме, разъедающем ассенизационный подотдел, из-за которого графу вот
уже полгода как не выдавали положенный по гендоговору
спецфартук.
— Послушайте,— сказал вдруг великий комбинатор,—
как вас звали вдетстве?
— А зачем вам?
— Да так! Незнаю; как вас называть. Воробьяниновым
звать вас надоело, аИпполитом Матвеевичем слишком кисло. Как же вас звали? Ипа?
— Киса,— ответил Ипполит Матвеевич, усмехаясь.
— Конгениально! Так вот что, Киса, посмотрите, пожалуйста, что уменя на спине. Болит между лопатками.
Остап стянул через голову рубашку «ковбой». Перед
Кисой Воробьяниновым открылась обширная спина захолустного Антиноя— спина очаровательной формы, но несколько грязноватая.
— Ого, — сказал Ипполит Матвеевич, — краснота
какая-то.
Между лопатками великого комбинатора лиловели ипереливались нефтяной радугой синяки странных очертаний.
326
Двенадцать стульев
— Честное слово, цифра восемь! — воскликнул Воро-
бьянинов.— Первый раз вижу такой синяк.
— А другой цифры нет?— спокойно спросил Остап.
— Как будто бы буква Р.
— Вопросов больше не имею. Все понятно. Проклятая
ручка! Видите, Киса, как я страдаю, каким опасностям
я подвергаюсь из-за ваших стульев. Эти арифметические
знаки нанесены мне большой самопадающей ручкой спером № 86. Нужно вам заметить, что проклятая ручка упала
на мою спину вту самую минуту, когда япогрузил руки во
внутренность редакторского стула.
— А ятоже... Я тоже пострадал! — поспешно вставил
Киса.
— Это когда же? Когда вы кобелировали за чужой женой? Насколько мне помнится, этот запоздалый кобеляж
закончился для вас не совсем удачно! Или, может быть, во
время дуэли соскорбленным Колей?
— Нет-с, простите, повреждения яполучил на работе-с!
— Ах! Это когда мы по стратегическим соображениям
отступали из театра Колумба?
— Да, да... Когда за нами гнался сторож...
— Значит, вы считаете героизмом свое падение сзабора?
— Я ударился коленной чашечкой омостовую.
— Не беспокойтесь! При теперешнем строительном
размахе ее скоро отремонтируют.
Ипполит Матвеевич проворно завернул левую штанину
ивнедоумении остановился. Нажелтом колене не было никаких повреждений.
— Как нехорошо лгать втаком юном возрасте,— сгрустью сказал Остап,— придется, Киса, поставить вам четверку за поведение ивызвать родителей!.. Иничего-то вы
толком не умеете. Почему нам пришлось бежать из театра?
Из-за вас! Черт вас дернул стоять на цинке, как часовой, не
двигаясь сместа. Это, конечно, вы делали для того, чтобы
327
Илья Ильф и Евгений Петров
привлечь всеобщее внимание. Аизнуренковский стул кто
изгадил так, что мне пришлось потом за вас отдуваться?
Обаукционе яуж ине говорю. Нашли время для кобеляжа! Ввашем возрасте кобелировать просто вредно! Берегите свое здоровье!.. Толи дело я! Замною— стул вдовицы! За мною — два щукинских! Изнуренковский стул
вконечном итоге сделал я! Вредакцию ик Ляпису яходил! И только один-единственный стул вы довели до победного конца, да и то при помощи нашего священного
врага— архиепископа!..
Ипполит Матвеевич виновато спустил штанину на место. Великий комбинатор принялся развивать дальнейшие
планы.
Неслышно ступая по комнате босыми ногами, технический директор вразумлял покорного Кису.
Стул, исчезнувший втоварном дворе Октябрьского вокзала, по-прежнему оставался темным пятном на сверкающем плане концессионных работ. Четыре стула втеатре Колумба представляли верную добычу. Но театр уезжал
в поездку по Волге с тиражным пароходом «Скрябин»
и сегодня показывал премьеру «Женитьбы» последним
спектаклем сезона. Нужно было решить — оставаться ли
вМоскве для розысков пропавшего впросторах Каланчевской площади стула или выехать вместе с труппой в гастрольное турне. Остап склонялся кпоследнему.
— А то, может быть, разделимся?— спросил Остап.—
Япоеду стеатром, авы оставайтесь ипроследите за стулом
втоварном дворе.
Но Киса так трусливо моргал седыми ресницами, что
Остап не стал продолжать.
— Из двух зайцев,— сказал он,— выбирают того, который пожирнее. Поедем вместе. Но расходы будут велики.
Нужны будут деньги. Уменя осталось шестьдесят рублей.
Увас сколько? Ах, яизабыл! Вваши годы девичья любовь
328
Двенадцать стульев
так дорого стоит!.. Постановляю: сегодня мы идем втеатр
на премьеру «Женитьбы». Не забудьте надеть фрак. Если
стулья еще на месте иих не продали за долги соцстраху, завтра же мы выезжаем. Помните, Воробьянинов, наступает
последний акт комедии «Сокровище моей тещи». Приближается финита-ла — комедия, Воробьянинов! Не дышите, мой старый друг! Равнение на рампу! О, моя молодость! О, запах кулис! Сколько воспоминаний! Сколько
интриг! Сколько таланту япоказал всвое время вроли Гамлета!.. Одним словом— заседание продолжается.
Из экономии шли в театр пешком. Еще было совсем
светло, но фонари уже сияли лимонным светом. Наглазах
увсех погибала весна. Пыль гнала ее сплощадей, жаркий ветерок оттеснял ее впереулки. Там старушки приголубливали красавицу ипили с ней чай во двориках, за круглыми
столами. Ножизнь весны кончилась— влюди ее не пускали. Аей так хотелось кпамятнику Пушкина, где уже шел вечерний кобеляж, где уже котовали молодые люди в пестреньких кепках, брюках-дудочках, галстуках «собачья
радость» иботиночках «Джимми».
Девушки, осыпанные лиловой пудрой, циркулировали
между храмом МСПО икооперативом «Коммунар» (между б.Филипповым иб.Елисеевым). Девушки внятно ругались. В этот час прохожие замедляли шаги, потому что
Тверская становилась тесна. Московские лошади были не
лучше старгородских— они так же нарочно постукивали
копытами по торцам мостовой. Велосипедисты бесшумно
летели со стадиона Томского, спервого большого междугороднего матча. Мороженщик катил свой зеленый сундук,
боязливо косясь на милиционера, но милиционер, скованный светящимся семафором, которым регулировал уличное
движение, был не опасен.
Во всей этой сутолоке двигались два друга. Соблазны
возникали на каждом шагу. Вкрохотных обжорочках дикие
329
Илья Ильф и Евгений Петров
горцы на виду увсей улицы жарили шашлыки карские, кавказские ифилейные. Горячий ипронзительный дым восходил ксветленькому небу. Изпивных, ресторанчиков икино
«Великий Немой» неслась струнная музыка. У трамвайной остановки горячился громкоговоритель:
— ... Молодой помещик ипоэт Ленский влюблен вдочь
помещика Ольгу Ларину. Евгений Онегин, чтобы досадить
другу, притворно ухаживает за молодой Ольгой. Прослушайте увертюру. Даю зрительный зал...
Громкоговоритель быстро закончил настройку инструментов, звонко постучал палочкой дирижера о пюпитр
и высыпал в толпу, ожидающую трамвая, первые такты
увертюры. Смучительным стоном подошел трамвай номер
6. Уже взвился занавес, истаруха Ларина, покорю глядя на
палочку дирижера и напевая: «Привычка свыше нам дана», колдовала над вареньем, атрамвай еще никак не мог
оторваться от штурмующей толпы. Ушел он сревом иплачем только под звуки дуэта «Слыхали ль вы».
Было уже поздно. Нужно было торопиться. Друзья вступили в гулкий вестибюль театра Колумба. Воробьянинов
бросился ккассе ипрочел расценку на места.
— Все-таки,— сказал он,— очень дорого. Шестнадцатый ряд— три рубля.
— Как я не люблю, — заметил Остап, — этих мещан,
провинциальных простофиль! Куда вы полезли? Разве вы не
видите, что это касса?
— Ну акуда же, ведь без билета не пустят!
— Киса, вы пошляк. Вкаждом благоустроенном театре
есть два окошечка. В окошечко кассы обращаются только
влюбленные и богатые наследники. Остальные граждане
(их, как можете заметить, подавляющее большинство) обращаются непосредственно вокошечко администратора.
И действительно, перед окошечком кассы стояло человек пять скромно одетых людей. Возможно, это были бога-
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]