Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Двенадцать стульев
.pdf
Двенадцать стульев
святой традиции их каждый раз аккуратно восстанавливают иплотно запирают.
Если уже нет никакой возможности привесить дверь
(это бывает тогда, когда ее не кчему привесить), пускаются
вход скрытые двери всех видов:
1. Барьеры.
2. Рогатки.
3. Перевернутые скамейки.
4. Заградительные надписи.
5. Веревки.
Барьеры вбольшом ходу вучреждениях.
Ими преграждается доступ кнужному сотруднику. Посетитель, как тигр, ходит вдоль барьера, стараясь знаками
обратить на себя внимание. Это удается не всегда. Аможет
быть, посетитель принес полезное изобретение. А может
быть, и просто хочет уплатить подоходный налог. Но барьер помешал— осталось неизвестным изобретение, иналог остался неуплаченным.
Рогатка применяется на улице.
Ставят ее весною на шумной улице, якобы для ограждения производящегося ремонта тротуара. И мгновенно
шумная улица делается пустынной. Прохожие просачиваются внужные им места по другим улицам. Имежедневно
приходится делать лишний километр, но легкокрылая надежда их не покидает. Лето проходит. Вянет лист. Арогатка
все стоит. Ремонт не сделан. Иулица пустынна.
Перевернутыми садовыми скамейками преграждают
входы вмосковские скверы, которые по возмутительной небрежности строителей не снабжены крепкими воротами.
О заградительных надписях можно было бы написать
целую книгу, но это впланы авторов сейчас не входит.
Надписи эти бывают двух родов: прямые икосвенные.
К прямым можно отнести: «Вход воспрещается», «Посторонним лицам вход воспрещается» и«Хода нет». Такие
301
Илья Ильф и Евгений Петров
надписи иной раз вывешиваются на дверях учреждений, особенно усиленно посещаемых публикой.
Косвенные надписи наиболее губительны. Они не запрещают вход, но редкий смельчак рискнет все-таки воспользоваться правом входа. Вот они, эти позорные надписи: «Без доклада не входить», «Приема нет», «Своим
посещением ты мешаешь занятому человеку» и «Береги
чужое время».
Там, где нельзя поставить барьера или рогатки, перевернуть скамейку или вывесить заградительную надпись,— там протягиваются веревки. Протягиваются они
по вдохновению, всамых неожиданных местах. Если они
протянуты на высоте человеческой груди, дело ограничивается легким испугом инесколько нервным смехом. Протянутая же на высоте лодыжки, веревка может искалечить
человека.
К черту двери! Кчерту очереди утеатральных подъездов!
Разрешите войти без доклада! Разрешите выйти сфутбольного поля сцелым позвоночником! Умоляю снять рогатку, поставленную нерадивым управдомом усвоей развороченной
панели! Вон перевернутые скамейки! Поставьте их на место!
Всквере приятно сидеть именно ночью. Воздух чист, ивголову лезут умные мысли!
Не об этом думала мадам Грицацуева, сидя на лестнице
узапертой стеклянной двери всамой середине Дома Народов. Она думала о своей вдовьей судьбе, изредка вздремывала и ждала утра. Из освещенного коридора, через стеклянную дверь, на вдову лился желтый свет электрических
плафонов. Пепельный утренний свет проникал сквозь окна
лестничной клетки.
Был тихий час, когда утро еще молодо ичисто. Вэтот
час Грицацуева услышала шаги вкоридоре. Вдова живо
поднялась иприлипла кстеклу. Вконце коридора свер-
302
Двенадцать стульев
кнул голубой жилет. Малиновые башмаки были запорошены штукатуркой. Ветреный сын турецко-подданного,
стряхивая с пиджака пылинку, приближался к стеклянной двери.
— Суслик!— позвала вдова.— Су-у-услик!
Она дышала на стекло сневыразимой нежностью. Стекло затуманилось, пошло радужными пятнами. В тумане
ирадугах сияли голубые ималиновые призраки.
Остап не услышал кукования вдовы. Онпочесывал спину иозабоченно крутил головой. Еще секунда, ион пропал
бы за поворотом.
Со стоном «товарищ Бендер» бедная супруга забарабанила по стеклу. Великий комбинатор обернулся.
— А,— сказал он, видя, что отделен от вдовы закрытой
дверью,— вы тоже здесь?
— Здесь, здесь,— твердила вдова радостно.
— Обними же меня, моя радость, мы так долго не виделись,— пригласил технический директор.
Вдова засуетилась. Она подскакивала за дверью, как чижик в клетке. Притихшие за ночь юбки снова загремели.
Остап раскрыл объятия.
— Что же ты не идешь, моя гвинейская курочка. Твой
тихоокеанский петушок так устал на заседании Малого
Совнаркома.
Вдова была лишена фантазии.
— Суслик,— сказала она впятый раз.— Откройте мне
дверь, товарищ Бендер.
— Тише, девушка! Женщину украшает скромность.
Кчему эти прыжки?
Вдова мучилась.
— Ну, чего вы терзаетесь?— спрашивал Остап.— Что
вам мешает жить?
— Сам уехал, асам спрашивает!
И вдова заплакала.
303
Илья Ильф и Евгений Петров
— Утрите ваши глазки, гражданка. Каждая ваша слезин-
ка— это молекула вкосмосе.
— А яждала, ждала, торговлю закрыла. Завами поехала,
товарищ Бендер...
— Ну, икак вам теперь живется на лестнице? Недует?
Вдова стала медленно закипать, как большой монастыр-
ский самовар.
— Изменщик!— выговорила она, вздрогнув.
У Остапа было еще немного свободного времени. Онза-
щелкал пальцами и, ритмично покачиваясь, тихо пропел:
— Частица черта внас заключена подчас! Исила жен-
ских чар родит вгруди пожар!..
— Чтоб тебе лопнуть!— пожелала вдова по окончании
танца. — Браслет украл, мужнин подарок. А стуло зачем
забрал?!
— Вы, кажется, переходите на личности? — заметил
Остап холодно.
— Украл, украл!— твердила вдова.
— Вот что, девушка, зарубите на своем носике, что
Остап Бендер никогда ничего не крал.
— А ситечко кто взял?
— Ах, ситечко! Извашего неликвидного фонда? И это
вы считаете кражей? Втаком случае наши взгляды на жизнь
диаметрально противоположны.
— Унес,— куковала вдова.
— Значит, если молодой, здоровый человек позаимствовал у провинциальной бабушки ненужную ей, по слабости
здоровья, кухонную принадлежность, то, значит, он вор?
Так вас прикажете понимать?
— Вор, вор.
— В таком случае нам придется расстаться. Ясогласен на
развод.
Вдова кинулась на дверь. Стекла задрожали. Остап понял, что пора уходить.
304
Двенадцать стульев
— Обниматься некогда,— сказал он,— прощай, люби-
мая! Мыразошлись, как вморе корабли.
— Каррраул!— завопила вдова.
Но Остап уже был вконце коридора. Онвстал на подоконник, тяжело спрыгнул на влажную после ночного дождя
землю искрылся вблистающих физкультурных садах.
На крики вдовы набрел проснувшийся сторож. Онвыпустил узницу, пригрозив штрафом.
Глава XXXI
Автор гаврилиады
Когда мадам Грицацуева покидала негостеприимный
стан канцелярий, кДому Народов уже стекались служащие
самых скромных рангов: курьеры, входящие иисходящие
барышни, сменные телефонистки, юные помощники счетоводов ибронеподростки.
Среди них двигался Никифор Ляпис, молодой человек
сбараньей прической инеустрашимым взглядом. Невежды,
упрямцы ипервичные посетители входили вДом Народов
сглавного подъезда. Никифор Ляпис проник вздание через
амбулаторию. В Доме Народов он был своим человеком
и знал кратчайшие пути к оазисам, где брызжут светлые
ключи гонорара под широколиственной сенью ведомственных журналов.
Прежде всего Никифор Ляпис пошел вбуфет. Никелированная касса сыграла матчиш и выбросила три чека.
Никифор съел варенец, вскрыв запечатанный бумагой стакан, кремовое пирожное, похожее на клумбочку. Все это
он запил чаем. Потом Ляпис неторопливо стал обходить
свои владения.
Первый визит он сделал в редакцию ежемесячного охотничьего журнала «Герасим иМуму». Товарища Наперникова
305
Илья Ильф и Евгений Петров
еще не было, иНикифор Ляпис двинулся в«Гигроскопический вестник», еженедельный рупор, посредством которого
работники фармации общались свнешним миром.
— Доброе утро,— сказал Никифор.— Написал замеча-
тельные стихи.
— О чем? — спросил начальник литстранички. —
На какую тему? Ведь вы же знаете, Трубецкой, что у нас
журнал...
Начальник для более тонкого определения сущности
«Гигроскопического вестника» пошевелил пальцами.
Трубецкой-Ляпис посмотрел на свои брюки из белой
рогожки, отклонил корпус назад ипевуче сказал:
— «Баллада огангрене».
— Это интересно,— заметила гигроскопическая персона,— давно пора впопулярной форме проводить идеи профилактики.
Ляпис немедленно задекламировал:
Страдал Гаврила от гангрены,
Гаврила от гангрены слег...
Дальше тем же молодецким четырехстопным ямбом рассказывалось оГавриле, который по темноте своей не пошел вовремя ваптеку ипогиб из-за того, что не смазал ранку йодом.
— Вы делаете успехи, Трубецкой, — одобрил редактор,— но хотелось бы еще больше... Выпонимаете?
Он задвигал пальцами, но страшную балладу взял, обещав уплатить во вторник.
В журнале «Будни морзиста» Ляписа встретили гостеприимно.
— Хорошо, что вы пришли, Трубецкой. Нам как раз
нужны стихи. Только быт, быт, быт. Никакой лирики. Слышите, Трубецкой? Что-нибудь из жизни потельработников
ивместе стем, вы понимаете?..
306
Двенадцать стульев
— Вчера яименно задумался над бытом потельработников. Иуменя вылилась такая поэма. Называется «Последнее письмо». Вот...
Служил Гаврила почтальоном,
Гаврила письма разносил...
История оГавриле была заключена всемьдесят две строки. В конце стихотворения письмоносец Гаврила, сраженный пулей фашиста, все же доставляет письмо по адресу.
— Где же происходило дело?— спросили Ляписа.
Вопрос был законный. ВСССР нет фашистов, аза границей нет Гаврил, членов союза работников связи.
— В чем дело?— сказал Ляпис.— Дело происходит, конечно, унас, афашист переодетый.
— Знаете, Трубецкой, напишите лучше нам о радиостанции.
— А почему вы не хотите почтальона?
— Пусть полежит. Мыего берем условно.
Погрустневший Никифор Ляпис-Трубецкой пошел
снова в«Герасим иМуму». Наперников уже сидел за своей
конторкой. На стене висел сильно увеличенный портрет
Тургенева впенсне, болотных сапогах идвустволкой наперевес. Рядом сНаперниковым стоял конкурент Ляписа—
стихотворец из пригорода.
Началась старая песня оГавриле, но уже сохотничьим
уклоном. Творение шло под названием— «Молитва браконьера».
Гаврила ждал взасаде зайца,
Гаврила зайца подстрелил.
— Очень хорошо! — сказал добрый Наперников. —
Вы, Трубецкой, в этом стихотворении превзошли самого
307
Илья Ильф и Евгений Петров
Энтиха. Только нужно кое-что исправить. Первое — выкиньте скорнем «молитву».
— И зайца,— сказал конкурент.
— Почему же зайца?— удивился Наперников.
— Потому что не сезон.
— Слышите, Трубецкой, измените изайца.
Поэма впреображенном виде носила название «Урок
браконьеру», азайцы были заменены бекасами. Потом оказалось, что бекасов тоже не стреляют летом. Вокончательной форме стихи читались: «Гаврила ждал взасаде птицу,
Гаврила птицу подстрелил»... итак далее.
После завтрака встоловой Ляпис снова принялся за работу. Белые его брюки мелькали в темноте коридоров.
Онвходил вредакции ипродавал многоликого Гаврилу.
В «Кооперативную флейту» Гаврила был сдан под названием «Эолова флейта».
Служил Гаврила за прилавком,
Гаврила флейтой торговал...
Простаки из толстого журнала «Лес, как он есть» купили уЛяписа небольшую поэму «На опушке». Начиналась она так:
Гаврила шел кудрявым лесом,
Бамбук Гаврила порубал.
Последний за этот день Гаврила занимался хлебопечением. Ему нашлось место вредакции «Работника булки». Поэма носила длинное игрустное название: «О хлебе, качестве
продукции иолюбимой». Поэма посвящалась загадочной
Хине Члек. Начало было по-прежнему эпическим:
Служил Гаврила хлебопеком,
Гаврила булку испекал...
308
Двенадцать стульев
Посвящение, после деликатной борьбы, выкинули.
Самое печальное было то, что Ляпису денег нигде не дали. Одни обещали дать во вторник, другие в четверг или
пятницу, третьи через две недели. Пришлось идти занимать
деньги встан врагов— туда, где Ляписа никогда не печатали.
Ляпис спустился спятого этажа на второй ивошел всекретариат «Станка». Наего несчастье, он сразу же столкнулся сработягой Персицким.
— А!— воскликнул Персицкий.— Ляпсус!
— Слушайте, — сказал Никифор Ляпис, понижая голос,— дайте три рубля. Мне «Герасим иМуму» должен кучу денег.
— Полтинник явам дам. Подождите. Ясейчас приду.
И Персицкий вернулся, приведя ссобой десяток сотрудников «Станка».
Завязался общий разговор.
— Ну, как торговля?— спрашивал Персицкий.
— Написал замечательные стихи!
— Про Гаврилу? Что-нибудь крестьянское? Пахал Гаврила спозаранку, Гаврила плуг свой обожал?
— Что Гаврила? Ведь это же халтура!— защищался Ляпис.— Янаписал оКавказе.
— А вы были на Кавказе?
— Через две недели поеду.
— А вы не боитесь, Ляпсус? Там же шакалы!
— Очень меня это пугает! Они же на Кавказе не ядовитые!
После этого ответа все насторожились.
— Скажите, Ляпсус, — спросил Персицкий, — какие,
по-вашему, шакалы?
— Да знаю я, отстаньте!
— Ну, скажите, если знаете!
— Ну, такие... Вформе змеи.
— Да, да, вы правы, как всегда. По-вашему, ведь седло
дикой козы подается кстолу вместе со стременами.
309
Илья Ильф и Евгений Петров
— Никогда яэтого не говорил!— закричал Трубецкой.
— Вы не говорили. Выписали. Мне Наперников говорил, что вы пытались ему всучить такие стишата в«Герасим
иМуму», якобы из быта охотников. Скажите по совести,
Ляпсус, почему вы пишете отом, чего вы вжизни не видели
и о чем не имеете ни малейшего представления? Почему
увас в стихотворении «Кантон» пеньюар— это бальное
платье? Почему?!
— Вы— мещанин,— сказал Ляпис хвастливо.
— Почему встихотворении «Скачки на приз Буденного» жокей увас затягивает на лошади супонь ипосле этого
садится на облучок? Вывидели когда-нибудь супонь?
— Видел.
— Ну, скажите, какая она?
— Оставьте меня впокое. Выпсих.
— А облучок видели? Наскачках были?
— Не обязательно всюду быть, — кричал Ляпис, —
Пушкин писал турецкие стихи иникогда не был вТурции.
— О, да, Эрзерум ведь находится вТульской губернии.
Ляпис не понял сарказма. Онгорячо продолжал:
— Пушкин писал по материалам. Онпрочел историю
пугачевского бунта, апотом написал. Амне про скачки все
рассказал Энтих.
После этой виртуозной защиты Персицкий потащил
упирающегося Ляписа всоседнюю комнату. Зрители последовали за ними. Там на стене висела большая газетная вырезка, обведенная траурной каймой.
— Вы писали этот очерк в«Капитанском мостике»?
— Я писал.
— Это, кажется, ваш первый опыт впрозе? Поздравляю вас! «Волны перекатывались через мол ипадали вниз
стремительным домкратом»... Ну, иудружили же вы «Капитанскому мостику». Мостик теперь долго вас не забудет,
Ляпис!
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]