Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Двенадцать стульев
.pdf
Двенадцать стульев
печати. НоИпполит Матвеевич не обратил на это внимания. Онсразу же забыл об уголовном кодексе, онаставлениях Остапа иподскочил кстулу.
В это время газеты на тахте зашевелились. Ипполит
Матвеевич испугался. Газеты поползли исвалились стахты.
Из-под них вышел спокойный котик. Он равнодушно посмотрел на Ипполита Матвеевича истал умываться, захватывая лапкой ухо, щечку иус.
— Фу,— сказал Ипполит Матвеевич.
И потащил стул кдвери. Дверь раскрылась сама. Напороге появился хозяин комнаты — блеющий незнакомец.
Онбыл впальто, из-под которого виднелись лиловые кальсоны. Вруке он держал брюки.
Об Авессаломе Владимировиче Изнуренкове можно
было сказать, что другого такого человека нет во всей республике. Республика ценила его по заслугам. Онприносил
ей большую пользу. Иза всем тем он оставался неизвестным, хотя всвоем искусстве он был таким же мастером, как
Шаляпин— в пении, Горький— влитературе, Капабланка— вшахматах, Мельников— вбеге на коньках исамый
носатый, самый коричневый ассириец, занимающий лучшее место на углу Тверской иКамергерского,— в чистке
сапог желтым кремом.
Шаляпин пел. Горький писал большой роман. Капабланка готовился кматчу сАлехиным. Мельников рвал рекорды.
Ассириец доводил штиблеты граждан до солнечного блеска.
Авессалом Изнуренков— острил.
Он никогда не острил бесцельно, ради красного словца.
Онострил по заданиям юмористических журналов. Насвоих плечах он выносил ответственнейшие кампании. Онснабжал темами для рисунков и фельетонов большинство московских сатирических журналов.
Великие люди острят два раза вжизни. Эти остроты
увеличивают их славу ипопадают висторию. Изнуренков
251
Илья Ильф и Евгений Петров
выпускал не меньше шестидесяти первоклассных острот
вмесяц, которые сулыбкой повторялись всеми, ивсе же
оставался в неизвестности. Если остротой Изнуренкова
подписывался рисунок, то слава доставалась художнику.
Имя художника помещали над рисунком. Имени Изнуренкова не было.
— Это ужасно! — кричал он. — Невозможно подпи-
саться. Под чем яподпишусь? Под двумя строчками?
И он продолжал сжаром бороться сврагами общества:
плохими кооператорами, растратчиками, Чемберленом
ибюрократами. Онуязвлял своими остротами подхалимов,
управдомов, частников, завов, хулиганов, граждан, не желавших снижать цены, и хозяйственников, отлынивавших
от режима экономии.
После выхода журналов всвет остроты произносились
с цирковой арены, перепечатывались вечерними газетами
без указания источника ипреподносились публике сэстрады «авторами-куплетистами».
Изнуренков умудрялся острить втех областях, где, казалось, уже ничего смешного нельзя было сказать. Из такой
чахлой пустыни, как вздутые накидки на себестоимость, Изнуренков умудрялся выжать около сотни шедевров юмора.
Гейне опустил бы руки, если бы ему предложили сказать
что-нибудь смешное ивместе стем общественно полезное
по поводу неправильной тарификации грузов малой скорости; Марк Твен убежал бы от такой темы. НоИзнуренков
оставался на своем посту.
Он бегал по редакционным комнатам, натыкаясь на урны для окурков иблея. Через десять минут тема была обработана, обдуман рисунок иприделан заголовок.
Увидев всвоей комнате человека, уносящего опечатанный стул, Авессалом Владимирович взмахнул только что
выглаженными упортного брюками, подпрыгнул изаклекотал:
252
Двенадцать стульев
— Вы сума сошли! Япротестую! Выне имеете права!
Есть же, наконец, закон! Хотя дуракам он и не писан, но
вам, может быть, понаслышке известно, что мебель может
стоять еще две недели!.. Я пожалуюсь прокурору!.. Я заплачу, наконец!
Ипполит Матвеевич стоял на месте, аИзнуренков сбросил пальто и, не отходя от двери, натянул брюки на свои
полные, как уЧичикова, ноги. Изнуренков был толстоват,
но лицо имел худое.
Воробьянинов не сомневался, что его сейчас схватят
ипотащат вмилицию. Поэтому он был крайне удивлен, когда хозяин комнаты, справившись со своим туалетом, неожиданно успокоился.
— Поймите же,— заговорил хозяин примирительным
тоном,— ведь яне могу на это согласиться.
Ипполит Матвеевич на месте хозяина комнаты тоже
вконце концов не мог бы согласиться, чтобы унего среди
бела дня крали стулья. Ноон не знал, что сказать, ипоэтому молчал.
— Это не явиноват. Виноват сам Музпред. Да, ясознаюсь. Яне платил за прокатное пианино восемь месяцев, но
ведь яего не продал, хотя сделать это имел полную возможность. Я поступил честно, аони по-жульнически. Забрали
инструмент, да еще подали всуд иописали мебель. Уменя
ничего нельзя описать. Эта мебель— орудие производства.
Истул тоже орудие производства.
Ипполит Матвеевич начал кое-что соображать.
— Отпустите стул!— завизжал вдруг Авессалом Владимирович.— Слышите? Вы! Бюрократ!
Ипполит Матвеевич покорно отпустил стул ипролепетал:
— Простите, недоразумение, служба такая.
Тут Изнуренков страшно развеселился. Он забегал по
комнате и запел: «А поутру она вновь улыбалась перед
253
Илья Ильф и Евгений Петров
окошком своим, как всегда». Онне знал, что делать со своими руками. Они унего летали. Онначал завязывать галстук
и, не довязав, бросил, потом схватил газету и, ничего вней
не прочитав, кинул на пол.
— Так вы не возьмете сегодня мебель?.. Хорошо!.. Ах! Ах!
Ипполит Матвеевич, пользуясь благоприятно сложив-
шимися обстоятельствами, двинулся кдвери.
— Подождите!— крикнул вдруг Изнуренков.— Выкогданибудь видели такого кота? Скажите, он всамом деле пушист
до чрезвычайности?
Котик очутился вдрожащих руках Ипполита Матвеевича.
— Высокий класс!.. — бормотал Авессалом Владимирович, не зная, что делать сизлишком своей энергии.—
Ах!.. Ах!..
Он кинулся кокну, всплеснул руками истал часто имелко кланяться двум девушкам, глядевшим на него из окна
противоположного дома. Онтоптался на месте ирасточал
томные ахи.
— Девушки из предместий! Лучший плод!.. Высокий
класс!.. Ах!.. Апо утру она вновь улыбалась перед окошком
своим, как всегда.
— Так япойду, гражданин,— глупо сказал главный директор концессии.
— Подождите, подождите!— заволновался вдруг Изнуренков.— Одну минуточку!.. Ах!.. Акотик? Правда он пушист до чрезвычайности?.. Подождите!.. Ясейчас!..
Он смущенно порылся во всех карманах, убежал, вернулся, ахнул, выглянул из окна, снова убежал иснова вернулся.
— Простите, душечка,— сказал он Воробьянинову, который впродолжение всех этих манипуляций стоял, сложив
руки по-солдатски.
С этими словами он дал предводителю полтинник.
— Нет, нет, не отказывайтесь, пожалуйста. Всякий труд
должен быть оплачен.
254
Двенадцать стульев
— Премного благодарен,— сказал Ипполит Матвеевич,
удивляясь своей изворотливости.
— Спасибо, дорогой, спасибо, душечка!..
Идя по коридору, Ипполит Матвеевич слышал доносившиеся из комнаты Изнуренкова блеяние, визг, пение
истрастные крики.
На улице Воробьянинов вспомнил про Остапа изадрожал от страха.
Эрнест Павлович Щукин бродил по пустой квартире,
любезно уступленной ему на лето приятелем, ирешал вопрос: принять ванну или не принимать.
Трехкомнатная квартира помещалась под самой крышей девятиэтажного дома. Вквартире, кроме письменного стола иворобьяниновского стула, было только трюмо.
Солнце отражалось в зеркале и резало глаза. Инженер
прилег на письменный стол, но сейчас же вскочил. Все было раскалено.
— Пойду умоюсь,— решил он.
Он разделся, остыл, посмотрел на себя взеркало ипошел в ванную комнату. Прохлада схватила его. Он влез
вванну, облил себя водой из голубой эмалированной кружки ищедро намылился. Онвесь покрылся хлопьями пены
истал похож на елочного деда.
— Хорошо!— сказал Эрнест Павлович.
Все было хорошо. Стало прохладно. Жены не было.
Впереди была полная свобода. Инженер присел иотвернул
кран, чтобы смыть мыло. Кран захлебнулся истал медленно
говорить что-то неразборчивое. Воды не было. Эрнест Павлович засунул скользкий мизинец вотверстие крана. Пролилась тонкая струйка, но больше не было ничего.
Эрнест Павлович поморщился, вышел из ванны, поочередно вынимая ноги, и пошел к кухонному крану, но там
тоже ничего не удалось выдоить.
255
Илья Ильф и Евгений Петров
Эрнест Павлович зашлепал в комнаты и остановился
перед зеркалом. Пена щипала глаза, спина чесалась, мыльные хлопья падали на паркет. Прислушавшись, не идет ли
вванной вода, Эрнест Павлович решил позвать дворника.
«Пусть хоть он воды принесет, — решил инженер,
протирая глаза имедленно закипая,— ато черт знает что
такое».
Он выглянул в окно. На самом дне дворовой шахты
играли дети.
— Дворник!— закричал Эрнест Павлович.— Дворник!
Никто не отозвался.
Тогда Эрнест Павлович вспомнил, что дворник живет
впарадном, под лестницей. Онвступил на холодные плитки и, придерживая дверь рукой, свесился вниз. Наплощадке была только одна квартира, иЭрнест Павлович не боялся, что его могут увидеть в странном наряде из мыльных
хлопьев.
— Дворник!— крикнул он вниз.
Слово грянуло исшумом покатилось по ступенькам.
— Гу-гу!— ответила лестница.
— Дворник! Дворник!
— Гум-гум! Гум-гум!
Тут нетерпеливо перебиравший босыми ногами инженер поскользнулся и, чтобы сохранить равновесие, выпустил из руки дверь. Стена задрожала. Дверь прищелкнула
медным язычком американского замка изатворилась. Эрнест Павлович, еще не поняв непоправимости случившегося, потянул дверную ручку. Дверь не поддалась. Инженер
ошеломленно подергал ее еще несколько раз иприслушался
сбьющимся сердцем. Была сумеречная церковная тишина.
Сквозь разноцветные стекла высоченного окна еле пробивался свет.
«Положение»,— подумал Эрнест Павлович.
— Вот сволочь!— сказал он двери.
256
Двенадцать стульев
Внизу, как петарды, стали ухать и взрываться человеческие голоса. Потом, как громкоговоритель, залаяла комнатная собачка. Полестнице толкали вверх детскую колясочку.
Эрнест Павлович трусливо заходил по площадке.
— С ума можно сойти!
Ему показалось, что все это слишком дико, чтобы могло
случиться на самом деле. Онснова подошел кдвери иприслушался. Он услышал какие-то новые звуки. Сначала ему
показалось, что вквартире кто-то ходит.
«Может быть, кто-нибудь пришел счерного хода?»—
подумал он, хотя знал, что дверь черного хода закрыта
ивквартиру никто не может войти.
Однообразный шум продолжался. Инженер задержал
дыхание. Тогда он разобрал, что шум этот производит плещущая вода. Она, очевидно, бежала изо всех кранов квартиры. Эрнест Павлович чуть не заревел. Положение было
ужасное.
В Москве, вцентре города, на площадке девятого этажа
стоял взрослый усатый человек свысшим образованием, абсолютно голый ипокрытый шевелящейся еще мыльной пеной. Идти ему было некуда. Онскорее согласился бы сесть
втюрьму, чем показаться втаком виде. Оставалось одно—
пропадать. Пена лопалась ижгла спину. Наруках ина лице
она уже застыла, стала похожа на паршу истягивала кожу,
как бритвенный камень.
Так прошло полчаса. Инженер терся об известковые стены, стонал и несколько раз безуспешно пытался выломать
дверь. Онстал грязным истрашным.
Щукин решил спуститься вниз кдворнику, чего бы это
ему ни стоило.
— Нету другого выхода, нету. Только спрятаться удворника.
Задыхаясь и прикрывшись рукой так, как это делают
мужчины, входя в воду, Эрнест Павлович медленно стал
257
Илья Ильф и Евгений Петров
красться вдоль перил. Он очутился на площадке между
восьмым идевятым этажами.
Его фигура осветилась разноцветными ромбами иквадратами окна. Онстал похож на Арлекина, подслушивающего разговор Коломбины с Паяцем. Он уже повернул
вновый пролет лестницы, как вдруг дверной замок нижней
квартиры выпалил ииз квартиры вышла барышня сбалетным чемоданчиком. Неуспела барышня сделать шагу, как
Эрнест Павлович уже очутился на своей площадке. Онпочти оглох от страшных ударов своего сердца.
Только через полчаса инженер оправился исмог предпринять новую вылазку. Наэтот раз он твердо решил стремительно кинуться вниз и, не обращая внимания ни на что,
добежать до заветной дворницкой.
Так он исделал. Неслышно прыгая через четыре ступеньки иподвывая, член бюро секции инженеров итехников поскакал вниз. Наплощадке шестого этажа он на
секунду остановился. Это его погубило. Снизу кто-то подымался.
— Несносный мальчишка!— послышался женский голос, многократно усиленный лестничным репродуктором.— Сколько раз яему говорила...
Эрнест Павлович, повинуясь уже не разуму, аинстинкту,
как преследуемый собаками кот, взлетел на девятый этаж.
Очутившись на своей загаженной мокрыми следами
площадке, он беззвучно заплакал, дергая себя за волосы
и конвульсивно раскачиваясь. Кипящие слезы врезались
вмыльную корку ипрожгли вней две волнистых параллельных борозды.
— Господи!— сказал инженер.— Боже мой! Боже мой!
Жизни не было. Амежду тем он явственно услышал шум
пробежавшего по улице грузовика. Значит, где-то жили!
Он еще несколько раз побуждал себя спуститься вниз,
но не смог— нервы сдали. Онпопал всклеп.
258
Двенадцать стульев
— Наследили за собой, как свиньи!— услышал он ста-
рушечий голос снижней площадки.
Инженер подбежал кстене инесколько раз боднул ее головой. Самым разумным было бы, конечно, кричать до тех
пор, пока кто-нибудь не придет, ипотом сдаться пришедшему вплен. Но Эрнест Павлович совершенно потерял способность соображать и, тяжело дыша, вертелся по площадке.
Выхода не было.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Глава XXVI
Клуб автомобилистов
«Милостивый государь» Асокин читал новую книгу
Агафона Шахова три вечера подряд. С каждой новой
страницей сердце кассира наполнялось воодушевлением.
Герой книги— он, кассир. Сомнений не было никаких.
Асокин узнавал себя во всем. Герой романа имел его привычки, рабски копировал прибаутки, носил один сним
костюм— военную гимнастерку горчичного цвета ибрюки, ниспадающие на высокие каблуки ботинок. Кассовая
клетка «милостивого государя» была описана фотографически. Агафон Шахов был лишен воображения. Даже
фамилия была почти та же: Ажогин. Сперва «милостивый
государь» восторгался. Онбыл описан правильно.
— Любой знакомый узнает,— говорил кассир с гордостью.
Но уже шестая глава, где автор спокойно приписал кассиру кражу из кассы пяти тысяч рублей, вызвала в«милостивом государе» тревожный смешок.
Главы седьмая, восьмая идевятая были посвящены описанию титанических кутежей «милостивого государя» со
259
Илья Ильф и Евгений Петров
жрицами Венеры вобольстительнейших притонах города
Калуги, куда, по воле автора, скрылся кассир. Вэтот вечер
Асокин не ужинал. Онсидел всквере на скамейке под самым электрическим фонарем ипод его розовым светом читал о своей фантастической жизни. Сначала он испугался,
что о его подвигах узнает начальство, но потом, вспомнив,
что никаких подвигов не совершал, успокоился идаже почувствовал себя польщенным. Все-таки не кого другого,
аименно его выбрал Агафон Шахов вгерои нового сенсационного романа.
Асокин почувствовал себя намного выше иумнее того
неудачливого растратчика, которого изобразил писатель.
В конце концов он даже стал презирать беглого кассира.
Во-первых, герой романа предпочел миленькой Наташке
(«высокая грудь, зеленые глаза и крепкая линия бедер»)
преступную кокаинистку Эсмеральду («плоская грудь,
хищные зубы игорловой тембр голоса»). Наместе героя
романа Асокин вкрайнем случае предпочел бы даже простоватую Феничку («пышная грудь, здоровый румянец
икрепкая линия бедер»), но никак не сволочь Эсмеральду,
занимавшуюся хипесом. Дальше «милостивый государь»
еще больше возмутился. Его двойник глупо ибездарно проиграл на бегах две тысячи казенных рублей. Асокин, конечно, никогда бы этого не сделал. При мысли отакой ребяческой глупости Асокин досадливо сплюнул. Одним только
писатель ублаготворил Асокина — описанием кабаков,
ужинов иразличного рода закусок. Хорошо были описаны
кабаки— с тонким знанием дела, спылом молодости, не
знающей катара, с любовью, с энтузиазмом и приятными
литературными подробностями. Семга, например, сравнивалась с лоном молодой девушки, родом сКиоса. Зернистая икорка, эта очаровательная спутница французских
бульварных ирусских полусерьезных романов, не была забыта. Еебыло описано по меньшей мере полпуда. Ееели все
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]