Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Юриспруденция в поисках идентичности. Сборник статей, переводов, рефератов
.pdf
после того, как мы вернули часы, подъезжает полиция и арестовывает этого человека за кражу, я не буду с охотой повторять вышеназванную фразу и утверждать то, что она истинна,
хотя, будь она «описательной» по отношению к материальным
фактам, почему бы мне не сделать этого? С другой стороны, я
не буду утверждать о сказанном мною то, что оно — ложно.
Конечно, дела здесь обстоят таким образом, что весьма распространенным надлежащим основанием для признания принадлежности человеку некоторых прав на владение вещью является непосредственное наблюдение того, что он состоит во
владении последней; и, конечно, в такой ситуации будет правильным приписывать указанные права с помощью фразы «это
– ваше» в отсутствие какого-либо заявления или особого обстоятельства, которое может их аннулировать. Но, как индивиды, мы не находимся в положении судьи; наше решение не
является окончательным, и когда мы узнаем о новых обстоятельствах или новых притязаниях, нам приходится опять принимать решения в свете данных обстоятельств или притязаний.
Тем не менее, в других отношениях действие фраз этого простого и не-специального вида напоминает действие судебных
решений. Используемые здесь понятия имеют отменяемый характер, подобны понятиям права и схожим образом связаны с
подкрепляющими их фактами. Можно избрать рискованную
линию рассуждения, утверждая, что такие фразы, как «это –
его», «это — ваше», подобно слову «давать» («give»), приобрели исключительно описательный смысл, используемый для
обозначения обычных материальных фактов, на основании которых является привычным приписывать права владения; но
такая позиция не объясняет особенность нашего словоупотребления, ошибочно игнорирует отменяемую природу данных фраз
и отождествляет значение выражения, посредством которого
мы принимаем решения или осуществляем приписывания, с
фактическими обстоятельствами, которые — в отсутствие иных
заявлений — являются для подобных решений или приписываний надлежащими основаниями. С большей правдоподобностью
можно утверждать, что имеется описательный смысл слов
«мое», «ваше», «его» — смысл, в котором моими являются мои
зубы (в отличие от моих вставных (false) зубов) или мои мысли и переживания. Но, конечно, в их отношении мы не выступаем с такими высказываниями, как «это — мое», «это —
ваше», «это — его», и не оспариваем их; меня же здесь интересует именно логическая природа последних.
III
Итак, уже достаточно много было сказано о приписывании и признании прав, осуществляемых нами с помощью простых высказываний «это — ваше», «это — его», и о связанном
с этим или производном описательном употреблении этих фраз.
Теперь я хотел бы обосновать сходный, но, пожалуй, более
спорный тезис о том, что понятие человеческого действия есть
приписательное и отменяемое понятие, и что многие философские трудности связаны с игнорированием этого и поиском необходимых и достаточных условий его применения. Я полагаю,
что фразы «Я сделал это», «Вы сделали это», «Он сделал это»
представляют собой первичные способы употребления, посредством которых мы признаем èëè допускаем обязанность, выдвигаем обвинения, либо приписываем ответственность; и смысл,
в котором наши действия являются нашими, во многом схож со
смыслом, в котором нашей является собственность, хотя такая
связанность и не образует с необходимостью vinculum juris*,
ответственность на основе положительного права. Конечно, как
и рассмотренные выше высказывания, связанные с не-описательным понятием собственности, глагол «делать» («do») и, вообще говоря, глаголы действия, имеют важное описательное
употребление, особенно в настоящем и будущем времени; их
приписательное употребление в основном представлено в форме прошедшего времени, где подобный глагол часто является
вневременнûм и явно отсылает к прошлому, как отличному от
настоящего. В самом деле, описательное употребление глаголов действия является столь важным, что затемняет не-описательное словоупотребление даже в бульшем числе случаев,
чем при использовании «это — ваше», «это — его» и т. д. Но я
полагаю, что логическая природа глаголов действия обнаруживается в тех многочисленных чертах, которые одинаково присущи как фразам, содержащим эти глаголы в прошедшем времени, так и фразам в настоящем времени, использующим притяжательные местоимения (как, например, в выражении «это —
его» и т. п.), а соответственно, è судебным решениям, посредством которых с фактами связываются юридические следствия.
Лучше всего можно выразить мою позицию, противопоставляя ее тому, что образует, по моему мнению, ошибочный,
но традиционный философский анализ понятия действия. Воп-
* Правовую связь (ëàò.). — Прим. ред. и перев.
262 263
рос «Что отличает физическое движение человеческого тела
от человеческого действия?» является известным вопросом в
философии. Согласно старомодному ответу, искомое различие
состоит в наступлении до физического движения или одновременно с ним психологического события, которое по отношению
к данному физическому движению (как ожидается) выступает
в качестве его психологической причины. Подобное событие мы
называем «наличием намерения» («having the intention»), «принятием решения» («setting ourselves»), «волением» («willing») или
«желанием» («desiring») осуществить рассматриваемое действие.
Современный ответ заключается в следующем: выражение
«Х выполнил действие» означает соединение категорического
суждения о движении тела Х и общего гипотетического суждения (либо суждений) о том, что Х бы реагировал различным
образом на различные стимулы или что его тело не двинулось
бы так, как это имело место, или некоторого физического следствия можно было бы избежать, если бы он предпочел иное
решение, и т. д. Во многих различных отношениях оба эти ответа видятся мне неправильными или, по крайней мере, неудовлетворительными, но им обоим присуща распространенная
ошибка, связанная с предположением о том, что надлежащий
анализ понятия человеческого действия можно дать посредством какого бы то ни было сочетания описательных предложений, категорических или гипотетических, либо каких бы то
ни было предложений, всецело касающихся единичного индивида. Чтобы понять это, сравните с традиционным вопросом о
действии вопрос «В чем заключается разница между частью
земли и частью собственности?». Собственность не является описательным понятием, и различие между фразами «Это — часть
земли» или «Смит удерживает часть земли», с одной стороны,
и выражениями «Это — чья-то собственность» и «Смит владеет
частью собственности», с другой, нельзя объяснить без обращения к не-описательным высказываниям, посредством которых провозглашаются правовые нормы и принимаются решения или, по самой меньшей мере, без обращения к тем высказываниям, посредством которых признаются права. Полагаю
также, что и разницу между выражениями «Его тело двинулось в насильственное соприкосновение с телом другого» и «Он
сделал это» (например, «Он ударил ее») нельзя объяснить без
обращения к не-описательному употреблению фраз, посредством которых приписываются обязанности или ответственность.
Что является в корне неправильным и в старой, и в новой
версии традиционного анализа действия в качестве сочетания
физических и психологических событий либо сочетания категорических и гипотетических описательных предложений, так
это ошибочное отождествление ими значения не-описательного
высказывания, приписывающего ответственность в сильной или
слабой форме, с фактическими обстоятельствами, которые
подкрепляют такое приписывание или являются для него надлежащими основаниями. Иначе говоря, хотя, конечно, не все
правила, в соответствии с которыми мы приписываем ответственность в нашем обществе, отражены в нашем правовом
кодексе, ни vice versa *, тем не менее, наше понятие действия,
как и наше понятие собственности, есть понятие социальное и
логически зависимое от принятых правил поведения. Оно по
своей сути не является описательным понятием, но по природе приписательно; и оно является отменяемым понятием, подлежащим определению посредством исключений, а не через
набор необходимых и достаточных условий, физических или
психологических.
Представленная точка зрения подтверждается следующими рассуждениями. Во-первых, когда мы при наблюдении за
физическими движениями одного человека в их связи с другим
человеком, говорим «Смит ударил ее» или «Смит сделал это» в
ответ на вопрос «Кто ударил ее?» или «Кто сделал это?», мы,
безусловно, не рассматриваем данный ответ в качестве составного утверждения о том, что имело место физическое движение тела Смита и что в сознании Смита произошло подразумеваемое психологическое событие (что он принял решение ударить ее или что у него появилось подобное намерение); ибо в
случае такой ссылки на психологические события, мы присоединили бы к этому ответу что-то еще. Не рассматриваем мы
данный ответ и в качестве сочетания категорических или гипотетических предложений, описательных по отношению к физическому движению и предрасположенности Смита либо по
отношению к тому, что могло бы произойти, если он бы предпочел иное решение. Наоборот, в этих обстоятельствах фраза
«Он ударил ее», подобно фразе «Это — его», является смесью.
Она представляет собой приписывание ответственности, обоснованное фактами; ибо наблюдаемые физические движения
тела Смита суть обстоятельства, которые — в отсутствие не-
* Наоборот, противоположным образом (ëàò.). — Прим. ред. и перев.
264 265
коего возражения — подкрепляют приписательное высказывание «Он сделал это» или являются для последнего надлежащими основаниями. Но, конечно, фраза «Он сделал это» отличается от фразы «Это — его», поскольку здесь мы приписываем
ответственность, а не права.
Во-вторых, фраза «Смит ударил ее» может быть оспорена двумя разными способами так, как это характерно для
отменяемых правовых высказываний. Смит или кто-либо еще
может заявить категорический отказ от соответствующего утверждения о материальных фактах: «Нет, это был Джонс, а
не Смит». В качестве альтернативы (но — поскольку мы не в
суде — не в качестве дополнения), Смитом или его друзьями
может быть заявлено любое из огромного множества возражений, которые, даже не снимая обвинения полностью, смягчают его, или, как говорят юристы, «ослабляют» его. Так,
фраза «Он сделал это» («Он ударил ее») может быть дополнена следующими заявлениями:
1. «[Он сделал это] случайно» (она попалось ему под руку,
когда он забивал гвоздь).
2. «[Он сделал это] по невнимательности» (забивая гвоздь,
он не смотрел на то, что она делает).
3. «[Он сделал это,] приняв ее за кого-то другого» (он спу-
тал ее с Мэй – с той, что как-то раз ударила его).
4. «[Он сделал это] в рамках самообороны» (она собиралась
ударить его молотком).
5. «[Он сделал это] в ответ на серьезную провокацию» (она
только что запустила в него чернилами).
6. «[Он сделал это,] но его вынудил к этому задира» (Джон
сказал, что он его поколотит).
7. «[Он сделал это,] но он психически больной, несчастный
человек».
В-третьих. Безусловно, можно принять рискованную линию рассуждений, утверждая, что все эти возражения представляют собой лишь многочисленные знаки отсутствия в каждом случае общего психологического элемента («намерения»,
«намеренности», «сознания»), требуемого в «полном» определении действия, т. е. требуемого в качестве одного из его необходимых и достаточных условий, и что, в конце концов, рассматриваемое понятие является обычным описательным понятием. Однако в отношении данной позиции можно привести
множество возражений. Эти слова, имеющие утвердительный
вид, такие как «намерение» и т. п., будучи представлены в
качестве необходимых условий всякого действия, достигают успеха в подобной формулировке, только если они действительно образуют всеобъемлющую и вводящую своей внешней утвердительностью в заблуждение ссылку на отсутствие одного
или более допускаемых здесь возражений, а, следовательно,
становятся понятными, только будучи истолкованными в свете
данных возражений, и не vice versa. Еще раз: когда мы приписываем человеку некое действие, вопрос о том, произошло ли
психологическое «событие», возникает вовсе не в этой предлагаемой утвердительной формулировке, но в форме исследования того, относится ли какое-либо из вышеназванных смягчающих возражений к данному делу. Далее, когда дается более
конкретное описание предполагаемого общего психологического элемента, обычно выходит так, что он является чем-то совершенно особым, характерным только для особого вида действия и вовсе не образует существенного элемента любых действий. Это с очевидностью верно и в отношении предложенного
профессором Г. А. Причардом выражения «принятие решения»
(«setting ourselves»)
11
, которое хорошо объясняет некоторые
ужасные события в нашей жизни, но, безусловно, не является
существенной составляющей во всех тех случаях, когда мы
признаем действие.
В-четвертых. Ранее используемый психологический критерий не дает объяснения проводимой нами границы между
тем, что мы по-прежнему называем действием, пусть и случайным, и другими ситуациями. Если я целюсь в столб, и ветер сносит мою пулю так, что она попадает в человека, говорят, что я попал в него случайно, но если я целюсь в столб,
попадаю в него, а пуля затем рикошетит в человека, будут
говорить, что это вообще не было моим действием. Вместе с
тем, ни в том, ни в другом случае, я не принимал какого-либо
решения совершить то, что произошло, у меня не было соответствующего намерения или желания.
В-пятых. Современная формула — согласно которой говорить о том, что действие является намеренным, означает утверждать, что деятель мог его избежать, если бы он предпо-
11
Ñì.: Prichard H. A. Duty and Ignorance of Fact. London: Humphrey
Milford, 1932. P. 24 et seq.
266 267
чел иное решение — либо игнорирует разнородный характер
применяемых нами критериев, ограничивающих употребление
фразы «Он сделал это» в ситуациях, когда мы используем такие слова, как «случайно», «по ошибке», «под принуждением»
и т. д., либо просто обходит данный вопрос, оставляя значение
протазиса «если бы он предпочел иное решение» невыносимо
смутным. Вместе с тем, действительно практикуемые нами критерии ограничения употребления фразы «Он сделал это», даже
будучи многочисленными и разнообразными, поддаются изложению с некоторой точностью. Соответственно, если предлагаемая общая формула применяется для того, чтобы объяснить
наш отказ от безоговорочного произнесения фразы «Он сделал
это» в обстоятельствах, когда рука одного человека принудительно направлялась другим, использование той же самой формулы в очень разных ситуациях случайности, ошибки, принуждения посредством угроз, или провокации будет вводит в
заблуждение. Ибо в первом случае утверждение «Деятель не
мог бы поступить иначе, даже если бы он сделал соответствующий выбор» истинно в том смысле, что он не мог управлять
своим телом, и его решение было или было бы недейственным; тогда как, например, применительно к несчастному случаю смысл, в котором это утверждение является истинным
(если оно истинно вообще) состоит в том, что, даже владея
собственным телом, деятель не предвидел материальные последствия своих движений. И, конечно, практикуемое нами ограничение употребления фразы «Он сделал это» в случаях принуждения посредством угроз или провокации (которое должно
учитываться при любом анализе употребления нами глаголов
действия) можно понять, применяя предлагаемую общую формулу, только если ее протазис будет по-прежнему использоваться в различных смыслах так, что его удобная общность в
итоге исчезает; ибо будет существовать столько же разных
смыслов, сколько имеется различных типов возражений или
ограничений употребления фразы «Он сделал это». Некоторые
стремятся избежать подобного заключения, заявляя, что в ситуациях, когда мы ограничиваем употребление выражения «Он
сделал это», например, в ситуации несчастного случая, по сути,
имеют место два элемента, один из которых образует подлин-
íîå действие (выстреливание из ружья), а другой — его последствия (человек, в которого попали), и что наше традиционное словоупотребление, в соответствии с которым мы в та-
ких обстоятельствах говорим «Он выстрелил в него случайно»,
является неточным или неопределенным. «Строго», утверждается здесь, нам следует говорить «Он выстрелил из ружья»
(действие в строгом смысле) и «пуля попала в человека». Но
это линия рассуждений — также как и допущение, согласно
которому мы можем утверждать то, чем является «подлинное»
действие, независимо от фактического употребления нами глаголов действия — порождает знакомые, но нежелательные парадоксы. Если ситуации несчастного случая должны быть разобраны на подлинное действие ïëþñ непреднамеренные последствия, тогда, равным образом, обычное действие должно
быть разложено на подлинное действие ïëþñ намеренные последствия. С этой точки зрения, выстрел из ружья будет включать в себя нажатие на курок ïëþñ …, а нажатие на курок —
взведение курка пальцем ïëþñ … Так что в итоге единственными «подлинными действиями» (если таковые вообще существуют) будут минимальные движения, осуществимые нашим телом, когда уже ничего не «может» пойти не так. Эти парадоксы
выступают результатом тех настойчивых утверждений, согласно которым «действие» представляет собой описательное понятие, определяемое посредством набора необходимых и достаточных условий.
В-шестых. Когда мы приписываем права или обязанности
как частные лица, мы не находимся в положении судьи, решения которого носят официальный и окончательный характер, но от которого требуется иметь дело только с притязаниями и возражениями, действительно представленными перед ним. В частной жизни решения не окончательны, а
индивиды не освобождены, как часто освобожден судья, от
усилий по выяснению того, какие могут быть заявлены возражения. Следовательно, если в силу наблюдаемых нами простых материальных фактов, мы заключаем «Смит ударил ее»
и не сопровождаем свое решение какими-либо оговорками,
оно может оказаться неправильным или дефектным так, как
не может решение судьи. Ибо, если, по изучении фактов,
выясняется, что нам следовало сказать «Смит ударил ее случайно», наше первоначальное решение подлежит ограничению. Но важно отметить, что оно не отменяется как ложное
утверждение о факте либо в качестве ложного заключения о
том, что имело место некоторое существенное психологическое событие, необходимое для истинности высказывания «Он
268 269
сделал это». Приписывание нами ответственности больше не
является обоснованным в свете новых обстоятельств, которые
мы приняли во внимание. Так что нам нужно снова выносить
решение, но не описывать снова.
И в заключении, следуя тому, что юристы называют избыточной осторожностью, мне хотелось бы указать на два
тезиса, которые не отстаивались мною. Первое, я не защищал
какой-либо формы бихевиоризма: несмотря на то, что зачастую будет правильным употреблять выражение «Он сделал
это» в силу одних только наблюдаемых физических движений
другого, с моей точки зрения, фраза «Он сделал это» никогда
не является простым описанием этих движений. Второе, я
хотел бы отграничить от своей собственной позиции тезис,
широко разделяемый сегодня в качестве решения или снятия
проблемы свободы воли: согласно этому тезису, сказать, что
действие является намеренным, означает просто то, что моральное порицание будет отбивать охоту к его повторению у
осуждаемого деятеля, а моральная похвала будет поощрять
последнего в его осуществлении. Как мне кажется, подобный
взгляд смешивает вопрос о том, что мы имеем в виду, говоря, что человек совершил действие, с вопросом о том, почему мы приписываем людям ответственность за действия именно
так, а не иначе. Безусловно, существует связь между этими
двумя вопросами, т.е. между теориями наказания и награды и
попытками прояснить фактически используемые нами критерии приписывании ответственности за действия. Несомненно,
мы пришли к использованию практикуемых нами критериев,
помимо прочего, потому, что в длительной перспективе и в
конечном счете для «общества», а не для несчастного подсудимого, то, как мы приписываем ответственность, способствует сдерживанию преступности и поощрению добродетели; и историк общества сможет показать медленное изменение употребляемых нами критериев по мере достижения
результатов исправления и предупреждения, полученных с
помощью их применения. Но это только одно из следствий
использования данных критериев. И это лишь один из факторов, способствующих тому, чтобы мы сохраняли или видоизменяли последние. Определяющими здесь будут также привычка, или консерватизм, потребность в определенности и
потребность в некой системе распределения ущерба, возникающего вследствие поведения; и хотя, конечно, мы можем
сожалеть о вторжении «не-утилитарных» факторов, однако,
мне представляется жизненно важным отличать вопрос истории, практической ценности и, в некотором смысле, моральности проводимых нами различий, от вопроса о том, каковы
суть эти различия.
270 271
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]