Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист I. Смерть Богов. Юлиан Отступник
.pdf
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Теперь уже никто не сомневался, что Юлиан, подобно Александру Македонскому, завоюет всю персидскую монархию до Инда.
Войско приближалось к южной столице Персии,
Ктезифону. Корабли оставались на Евфрате. Все с той же
лихорадочной, почти волшебною, быстротою, которая
не давала врагам опомниться, Юлиан возобновил древ
нее римское сооружение – соединительный канал, прорытый Траяном и Септимием Севером, из предосторожности заваленный персами. Через этот канал флот
переведен был в Тигр, немного выше стен Ктезифона.
Победитель проник в самое сердце азиатской монархии.
На следующий день вечером Юлиан, собрав воен
ный совет, объявил, что ночью переправит войска на тот
берег, к стенам Ктезифона. Дагалаиф, Гормизда, Секун
дин, Виктор, Саллюстий – все опытные военачальники – пришли в ужас и долго возражали императору,
умоляя отказаться от слишком смелого предприятия;
указывали на усталость войска, на широту реки, на бы
строту течения, на крутизну противоположного берега,
на близость Ктезифона и несметного войска царя Сапо
ра, на неизбежность вылазки персов во время переправы. Юлиан ничего не слушал.
– Сколько бы мы ни ждали, – воскликнул он, нако
нец, с нетерпением, – река не сделается менее широкой, берега менее крутыми; а войско персов с каждым
днем увеличивается новыми подкреплениями. Если бы
я слушался ваших советов, до сих пор мы сидели бы
в Антиохии!
Полководцы вышли от него в смятении.
-
-
-
-
-
-
371
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Не выдержит, – со вздохом проговорил опытный
и хитрый Дагалаиф, варвар, поседевший на римской
службе, – помяните мое слово, не выдержит!.. Веселто-весел, и все-таки в лице у него что-то неладное. Та
кое выражение видал я у людей, близких к отчаянию,
уставших до смерти…
Туманные знойные сумерки слетали на гладь вели
кой реки. Подан был знак; пять военных галер с четырьмястами воинов отчалили; долго слышались
взмахи весел; потом все утихло; мгла сделалась непро
ницаемой. Юлиан с берега смотрел пристально. Он
скрывал свое волнение улыбкой. Полководцы пере
шептывались. Вдруг в темноте блеснул огонь. Все притаили дыхание и обратили взоры на императора. Он
понял, что значит этот огонь. Персам удалось поджечь
римские корабли огненными снарядами, ловко пу
щенными с крутого берега.
Он побледнел, но тотчас же оправился и, не давая
солдатам времени опомниться, кинулся на первый по
павшийся корабль, стоявший у самого берега, и громко
закричал, с торжествующим видом обращаясь к войску:
– Победа, победа! Видите – огонь. Они причалили,
овладели берегом. Я велел посланной когорте зажечь
костры в знак победы. За мной, товарищи!
– Что ты делаешь? – шепнул ему на ухо осторож
ный Саллюстий. – Мы погибли: ведь это – пожар!..
– Кесарь с ума сошел! – в ужасе молвил на ухо Да
галаифу Гормизда.
Хитрый варвар пожимал плечами в недоумении.
Войско неудержимо стремилось к реке. С востор
женным криком: «Победа! Победа!», толкая друг друга,
-
-
-
-
-
-
-
-
-
372
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
обгоняя, падая в воду и вылезая с веселой руганью, все
кинулись на корабли. Несколько мелких барок едва не
утопили. Недоставало места на галерах.
Многие всадники кинулись вплавь, разрезая грудью
коней быстрое течение. Кельты и батавы, на своих
огромных кожаных щитах, вогнутых наподобие ма
леньких челноков, устремились в темную реку; бесстрашные, плыли они в тумане, и щиты их быстро крутились в водоворотах; но, не замечая опасности,
солдаты радостно кричали:
«Победа! Победа!» Сила течения была укрощена ко
раблями, запрудившими реку. Пожар на пяти передовых галерах потушили без труда.
Тогда только поняли отважную, почти безумную
хитрость императора. Но солдатам сделалось еще весе
лее: теперь, когда такую опасность преодолели шутя, –
все казалось возможным.
Незадолго перед рассветом овладели римляне высо
тами противоположного берега, едва успели освежиться кратким сном, не снимая оружия, как на заре увидели огромное войско, выступившее из стен Ктезифона
на равнину перед городом.
Двенадцать часов длилось сражение. Персы дрались
с яростью. Войско Юлиана впервые увидело громад
ных боевых слонов, которые могли растоптать целую
когорту, как поле с колосьями.
Победа была такая, какой римляне не одерживали со
времен великих императоров – Траяна, Веспасиана, Тита.
Юлиан приносил на солнечном восходе благодар
ственную жертву богу войны Арею, состоявшую из десяти белых быков совершенной красоты, напоминав-
-
-
-
-
-
-
373
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ших изображения священных тельцов на древних
эллинских мраморах.
Все были веселы. Только этрусские авгуры, как всег
да, сохраняли упрямую и зловещую угрюмость; с каждой победой Юлиана становились они все мрачнее, все
безмолвнее. Подвели первого быка к пылавшему жерт
веннику, обвитому лаврами. Бык шел лениво и покорно;
вдруг оступился, упал на колени, с жалобным мычани
ем, похожим на человеческий голос, от которого у всех
мороз пробежал по телу, уткнул морду в пыль и, прежде
чем двуострая секира виктимария коснулась его широ
кого лба, – затрепетал, издыхая. Подвели другого. Он
тоже пал мертвым. Потом третий, четвертый. Все под
ходили к жертвеннику, вялые, слабые, едва державшиеся на ногах, как будто пораженные смертельной болезнью, и с унылым мычанием издыхали. Ропот ужаса
послышался в войске. Это было страшное знаменье. Не
которые уверяли, будто бы этрусские жрецы нарочно
отравили жертвенных быков, чтобы отомстить импера
тору за его презрение к их пророчествам.
Девять быков пало. Десятый вырвался, разорвал путы
и с ревом помчался, распространяя смятение в лагере.
Он выбежал из ворот, и его не могли поймать. Жертво
приношение прекратилось. Авгуры злорадствовали.
Когда же попробовали рассечь мертвых быков,
Юлиан опытным глазом гадателя увидел во внутренно
стях несомненные и ужасающие предзнаменования.
Он отвернулся.
Лицо его покрылось бледностью. Хотел улыбнуться
и не мог. Вдруг подошел к пылавшему алтарю и изо
-
-
-
-
-
-
-
-
-
374
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
всей силы толкнул его ногой. Жертвенник покачнулся,
но не упал.
Толпа тяжело вздохнула, как один человек. Префект
Саллюстий кинулся к императору и шепнул ему на ухо:
– Солдаты смотрят… Лучше прекратить богослуже
ние…
Юлиан отстранил его и еще сильнее ударил ногою ал
тарь; жертвенник опрокинулся; угли рассыпались; огонь
потух, но благовонный дым еще обильнее заклубился.
– Горе, горе! Жертвенник оскверняют! – раздался
голос в толпе.
– Говорю тебе, он с ума сошел! – в ужасе пролепе
тал Гормизда, хватая за руку Дагалаифа.
Этрусские авгуры стояли, по-прежнему тихие, важ
ные, с бесстрастными, точно каменными лицами.
Юлиан поднял руки к небу и воскликнул громким
голосом:
– Клянусь вечной радостью, заключенной здесь,
в моем сердце, я отрекаюсь от вас, как вы от меня отре
клись, покидаю вас, как вы меня покинули, блаженные,
бессильные! Я один против вас, олимпийские призраки!..
Сгорбленный, девяностолетний авгур, с длинной бе
лой бородой, с жреческим загнутым посохом, подошел
к императору и положил еще твердую сильную руку
на плечо его.
– Тише, дитя мое, тише! Если ты постиг тайну, –
радуйся молча. Не соблазняй толпы. Тебя слушают те,
кому не должно слышать…
Ропот негодования усиливался.
– Он болен, – шептал Гормизда Дагалаифу. – Надо
увести его в палатку. А то может кончиться бедою…
-
-
-
-
-
-
375
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
К Юлиану подошел врач Орибазий, со своим обыч-
ным заботливым видом, осторожно взял его за руку
и начал уговаривать:
– Тебе нужен отдых, милостивый август. Ты две
ночи не спал. В этих краях – опасные лихорадки.
Пойдем в палатку: солнце вредно…
Смятение в войске становилось опасным. Ропот
и возгласы сливались в негодующий смутный гул. Никто
ничего ясно не понимал, но все чуяли, что происходит
недоброе. Одни кричали в суеверном страхе:
– Кощунство! Кощунство! Подымите жертвенник
Чего смотрят жрецы?
Другие отвечали:
– Жрецы отравили кесаря за то, что он не слушал
их советов. Бейте жрецов! Они погубят нас!..
Галилеяне, пользуясь удобным случаем, шныряли,
суетились со смиреннейшим видом, пересмеивались
и перешептывались, выдумывая сплетни, и, как змеи,
проснувшиеся от зимней спячки, только что отогретые
солнцем, шипели:
– Разве вы не видите? Это Бог его карает. Страшно
впасть в руки Бога живого. Бесы им овладели, бесы по
мутили ему разум: вот он и восстал на тех самых богов,
ради коих отрекся от Единого.
Император, как будто пробуждаясь от сна, обвел
всех медленным взором и наконец спросил Орибазия
рассеянно:
– Что такое? О чем кричат?.. Да, да, – опрокинутый
жертвенник…
Он с грустной усмешкой взглянул на угли фимиама,
потухавшие в пыли:
-
376
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
– Знаешь ли, друг мой, ничем нельзя так оскорбить
людей, как истиною. Бедные, глупые дети! Ну что же,
пусть покричат, поплачут – утешатся… Пойдем, Ори
базий, пойдем скорее в тень. Ты прав, – должно быть,
солнце мне вредно. Глазам больно. Я устал…
Он подошел к своей бедной и жесткой походной по
стели – львиной шкуре, и упал на нее в изнеможении.
Долго лежал так, ничком, стиснув голову ладонями, как
бывало в детстве, после тяжкой обиды или горя.
– Тише, тише: кесарь болен, – старались полковод
цы успокоить солдат.
И солдаты умолкли и замерли.
В лагере, как в комнате больного, наступила тиши
на, полная ожидания.
Только галилеяне не ждали – суетились, скользили
неслышно, всюду проникали, распространяя мрачные
слухи и шипели, как змеи, проснувшиеся от зимней
спячки, только что отогретые солнцем:
– Разве вы не видите? Это Бог его карает: страшно
впасть в руки Бога живого!
-
-
-
-
XVI
Несколько раз в шатер осторожно заглядывал Орибазий, предлагая больному освежающий напиток.
Юлиан отказывался и просил оставить его в покое. Он
боялся человеческих лиц, звуков и света. По-прежнему,
закрыв глаза, сжимая голову руками, старался ни о чем
не думать, забыть, где он и что с ним.
377
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Неестественное напряжение воли, в котором про-
вел он последние три месяца, изменило его, оставив
слабым и разбитым, как после долгой болезни.
Он не знал, спит или бодрствует. Картины, повторя
ясь, цепляясь одна за другую, плыли перед глазами
с неудержимой быстротой и мучительной яркостью.
То казалось ему, что он лежит в холодной огромной
спальне Мацеллума; дряхлая няня Лабда перекрестила
его на ночь, – и фырканье боевых коней, привязанных
вблизи палатки, делалось смешным отрывистым храпом
старого педагога Мардония; с радостью чувствовал он
себя очень маленьким мальчиком, никому не известным,
далеким от людей, покинутым в горах Каппадокии.
То чудился ему знакомый, тонкий и свежий запах
гиацинтов, нежно пригретых мартовским солнцем,
в уютном дворике жреца Олимпиодора, милый смех
Амариллис под журчание фонтана, звуки медных ча
шечек игры коттабы и предобеденный крик Диофаны
из кухни: «Дети мои, имбирное печенье готово».
Но все исчезало.
И он только слышал, как первые январские мухи,
уже радуясь полуденному припеку, жужжат повесеннему в углу, защищенном от ветра, на белой сол
нечной стене у моря; у ног его умирают светло-зеленые
волны без пены; с улыбкой смотрит он на паруса, уто
пающие в бесконечной нежности моря и зимнего
солнца; он знает, что в этой блаженной пустыне он
один, никто не придет, и, как эти черные веселые мухи
на белой стене, – чувствует только невинную радость
жизни, солнце и тишину.
-
-
-
-
378
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Вдруг, очнувшись, вспомнил Юлиан, что он – в глубине Персии, что он – римский император, что на руках его – шестьдесят тысяч солдат, что богов нет, что
он опрокинул жертвенник, кощунствуя. Он вздраги
вал; озноб пробегал по телу; ему казалось, что он сорвался, падает в бездну, и не за что ухватиться.
Он не мог бы сказать, пролежал ли он в этой полу
дремоте час или целые сутки.
Но ясно, уже не во сне, а наяву, раздался голос старого
верного слуги, осторожно просунувшего голову в дверь:
– Кесарь! Боюсь потревожить, но ослушаться не
смею. Ты велел доложить, не медля. В лагерь только что
приехал полководец Аринфей…
– Аринфей! – воскликнул Юлиан и вскочил на
ноги, пробужденный как ударом грома. – Аринфей!
Зови, зови сюда!
Это был один из храбрейших полководцев, послан
ный с небольшим отрядом разведчиком на север, чтобы узнать, не приближается ли тридцатитысячное
вспомогательное войско комесов Прокопия и Себа
стиана, которым приказано было, с войсками римского союзника, Арзакия, царя армянского, присоединиться к императору под стенами Ктезифона. Юлиан
давно ожидал этой помощи: от нее зависела участь
главного войска.
– Приведи, – воскликнул император, – приведи его!
Скорей! Или нет… Я сам…
Но слабость еще не прошла, несмотря на мгновен
ное возбуждение; голова закружилась; он закрыл глаза
и должен был опереться о полотняную стенку шатра.
– Дай вина, крепкого… с холодной водой.
-
-
-
-
-
379
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Старый слуга засуетился, проворно нацедил кубок
и подал императору.
Тот выпил медленными глотками все, до последней
капли, и вздохнул с облегчением. Потом вышел из палатки.
Был поздний вечер. Далеко, за Евфратом, прошла
гроза. Бурный ветер приносил свежую сырость – запах
дождя.
Среди черных туч редкие крупные звезды сильно
дрожали, как лампадные огни, задуваемые ветром. Из
пустыни слышался лай шакалов. Юлиан обнажил грудь,
подставил лицо ветру и с наслаждением почувствовал
в волосах своих мужественную ласку уходящей бури.
Он улыбнулся, вспомнив свое малодушие; слабость
исчезла. Возвращалось приятное напряжение сил ду
шевных, подобное опьянению. Хотелось приказывать,
действовать, не спать всю ночь, идти в сражение,
играть жизнью и смертью, побеждая опасность. Толь
ко изредка легкий озноб пробегал по телу.
Пришел Аринфей.
Вести были плачевные: не было больше надежды на
помощь Прокопия и Себастиана; император покинут
был союзниками в неведомой глубине Азии. Носились
тревожные слухи об измене, о предательстве хитрого
Арзакия.
В это время доложили императору о персидском
перебежчике из лагеря Сапора.
Его привели. Перс распростерся перед Юлианом
и поцеловал землю; это был урод: бритая голова с от
резанными ушами, с вырванными ноздрями, напоминала мертвый череп; но глаза сверкали умом и решимостью. Он был в драгоценной одежде из огненного
-
-
-
380
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]