Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист I. Смерть Богов. Юлиан Отступник
.pdf
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
бог Гермес с кадуцеем; картина была новая – краски
еще не высохли.
По римскому закону, каждый, кто проходил мимо
священного изображения Августа, должен был по
чтить его склонением головы.
Рыночный надзиратель, агораном, задержал старушку с корзиной свеклы и капусты.
– Я богам не кланяюсь, – плакала старушка. – Еще
отец и мать мои были христианами…
– Ты должна была поклониться не богу, а кесарю,
возражал надзиратель.
– Да ведь кесарь вместе с богом. Как же я ему по
клонюсь отдельно?
– А мне какое дело! Сказано – кланяйся. И богу поклонишься, – голова не отвалится.
Гнифон потащил Зотика скорее прочь.
– Бесовская хитрость! – ворчал старик. – Либо ока
янному Гермесу поклоняйся, либо повинным будь
в оскорблении величества. Ни туда, ни сюда. О-хо-хо,
антихристовы времена! Воздвигает дьявол бурю гоне
ния лютого. Того и гляди, согрешишь… Смотрю я на
тебя, Зотик, – и зависть берет: живешь ты со своей навозной богиней Гиппоной, и горя тебе мало.
Они подошли к Дионисову храму. Рядом с капищем находилась обитель христианских монахов, у которой окна и ворота заперты были наглухо замками
и железными засовами, как будто перед нашествием
врагов; язычники обвиняли монахов в разграблении
и осквернении храма.
-
-
-
-
241
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Гнифон и Зотик, когда вступили в него, – увидели
слесарей, плотников, каменщиков, занятых очисткой
и поправкой поврежденных частей здания.
Ломали полусгнившие доски, которыми заколочено
было четырехугольное отверстие в крыше. Солнечный
луч упал в темный воздух.
– Паутины, смотрите, паутины-то сколько!
Между коринфскими венцами мраморных столбов
висели целые сети прозрачной пыльно-серой ткани.
Насадили метлы на длинные шесты и начали сметать
паутину.
Потревоженная летучая мышь выпорхнула из щели
и заметалась, не зная, куда спрятаться от света, тыка
ясь во все углы, шурша голыми крыльями.
Зотик разгребал на полу кучи мусора и выносил его
в плетеной корзине.
– Вишь ты, проклятые, какой пакости навалили! –
ворчал старик себе под нос, браня христиан, оскверни
телей храма.
Принесли связку тяжелых заржавленных ключей
и отперли сокровищницу. Все ценное разграбили мо
нахи; дорогие камни с жертвенных чаш были вынуты;
золотые и пурпурные нашивки сорваны с одежд. Ког
да развернули одну великолепную жреческую ризу,
туча золотисто-соломенной моли вылетела из складок.
На дне железной курильницы увидел Гнифон горсть
пепла – остаток мирры, сожженной, до победы Гали
леянина, последним жрецом, во время последнего
жертвоприношения. От всей этой священной рухля
ди – бедных тряпок и сломанных сосудов – веяло запахом смерти, вековою плесенью и еще каким-то
-
-
-
-
-
-
242
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
нежным, грустным благоуханием – фимиамом обесчещенных богов. Сладкое уныние проникло в сердце
Гнифона: он что-то вспомнил и улыбнулся; может
быть, вспомнил детство, вкусные ячменные лепешки
с медом и тмином, белые полевые маргаритки и жел
тые одуванчики, которые приносил со своей матерью
на скромный алтарь деревенской богини; вспомнил
лепетание детских молитв не далекому небесному
Богу, а маленьким, земным, лоснящимся от прикосно
вения рук человеческих, выточенным из простого букового дерева, домашним, родимым Пенатам.
И жаль ему стало умерших богов: он тяжело вздохнул.
Но тотчас опомнился и прошептал крестясь: «На
важдение бесовское!» Рабочие принесли тяжелую мраморную плиту, древний барельеф, похищенный много
лет назад и найденный в соседней лачуге еврейского
сапожника. Барельеф, вставленный среди кирпичей,
послужил сапожнику для поправки полуразвалившей
ся кухонной печи. Старая Филумена, жена соседнего
суконщика, набожная христианка, ненавидела жену
сапожника: проклятая жидовка то и дело пускала осла
своего в капустный огород суконщицы. Много лет про
должалась война между соседками. Наконец, христианка победила: по ее указанию, рабочие ворвались
в дом сапожника и, чтобы вынуть барельеф из кухон
ного очага, должны были сломать печь. Это был жестокий удар для сапожницы. Бедная стряпуха, потрясая
ухватом, призывала мщение Иеговы на нечестивых,
рвала себе жидкие седые волосы и жалобно выла над
опрокинутыми кастрюлями и разрушенным очагом.
-
-
-
-
-
-
243
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Жиденята пищали, как птенцы в разоренном гнезде.
Но барельеф перенесли все-таки на прежнее место.
Филумена мыла его; он весь почернел от зловонной
копоти; жирные струи еврейских похлебок оскверня
ли белый пентеликонский мрамор. Суконщица усердно терла мокрой тряпкой нежный камень – и малопомалу, из-под смрадной кухонной сажи, выступали
строгие божественные лики древнего изваяния: Дио
нис, юный, нагой, девственный, полулежа, опустил
руку с чашей, как будто утомленный пиршеством; пан
тера лизала остатки вина; и бог, дарующий всему живому веселье, с благосклонной и мудрой улыбкой, взирал, как силу дикого зверя укрощает святая сила вина.
Каменщики подымали на веревках плиту, чтобы
укрепить ее на прежнем месте.
Перед самым кумиром Диониса, на складной дере
вянной лестнице, стоял золотых дел мастер и в темные
глазные впадины на лице бога вставлял два прозрачноголубых сапфира: то были глаза Диониса.
– Что это? – спросил Гнифон с робким любопытством.
– Разве не видишь? Глаза.
– Так, так… А откуда же эти камешки?
– Из монастыря.
– Да как же монахи позволили?
– Еще бы не позволить! Сам блаженный Август Юли
ан повелел. Светлые очи бога служили украшением одежде Распятого. То-то и есть: толкуют о милосердии, о справедливости, а сами же – первые разбойники. Смотри-ка,
камешки точь-в-точь пришлись на старое место!
Прозревший бог взглянул на Гнифона блестящими
сапфирными очами. Старик отошел и перекрестился,
-
-
-
-
-
244
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
охваченный ужасом. Раскаяние мучило его. Сметая
пыль, по старой привычке, разговаривал он сам с собой:
– Гнифон, Гнифон, жалкий ты человечишка, пес не
потребный! Ну что ты с собою сделал на старости лет?
За что себя погубил? Попутал лукавый, соблазнил
окаянною модою. И пойдешь ты в огонь вечный, и нет
тебе больше спасения. Осквернил ты свое тело и душу,
Гнифон, идольскою мерзостью. Лучше бы тебе и света
Божьего не видеть!..
– Чего ты ворчишь, дедушка? – спросила его сукон
щица Филумена.
– Скорбит мое сердце, ох, скорбит!
– Христианин, что ли?
– Какой христианин, хуже всякого жида, – не хри
стианин я, а христопродавец!
Но он все-таки продолжал с усердием сметать пыль.
– А хочешь, я с тебя грех сниму, и не будет на тебе
никакой скверны? Я ведь и сама христианка, – а вот
не боюсь. Разве пошла бы на такое дело, если бы не
знала, как очиститься?
Гнифон посмотрел на нее с недоверием.
Суконщица оглянулась и, убедившись, что их никто
не услышит, прошептала с таинственным видом:
– Есть такое средство! Да. Надо тебе сказать, что не
кий старец святой подарил мне кусочек египетского
древа, именуемого персис; растет сие древо в Гермопо
лисе Фиваидском. Когда младенец Иисус с Пресвятою
Девою на ослице въезжали в городские ворота, древо
персис склонилось перед ними до земли, и с тех пор
стало оно чудотворным – исцеляет болящих. От оного
древа есть у меня малая щепочка, и от щепочки той от
-
-
-
-
-
-
245
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
делю я тебе порошинку. Такая в нем благодать, такая
благодать, что как положишь на ночь самый маленький
кусочек в большой чан воды, – к утру вся вода освятит
ся, и будет в ней сила чудодейственная. Той водицею
вымоешься с ног до головы, и мерзости идольской на
тебе как не бывало; во всех суставах почувствуешь лег
кость и чистоту. – И в Писании ска зано: очистишься
банею водною и убелишься паче снега.
– Благодетельница! – возопил Гнифон. – Спаси
меня, окаянного, дай ты мне этого древа!
– Только оно дорогое. Ну, да уж куда ни шло, усту
плю тебе за драхму.
– Что ты, мать моя, помилосердствуй! У меня отро
ду не водилось драхмы. Хочешь за пять оболов?
– Эх ты, скряга! – с негодованием плюнула сукон
щица. – Драхмы пожалел. Неужели душа твоя драхмы
не стоит?
– Да полно, очищусь ли? – усомнился Гнифон. – Мо
жет быть, скверна так прилипла, что уже не отстанет?
– Очистишься! – возразила старуха с несокруши
мой уверенностью. – Теперь ты как смрадный пес.
А брызнешь на себя святою водицею, – струпья с души
твоей спадут, и просияет она чистотою голубиною.
-
-
-
-
-
-
-
II
Юлиан устроил в Константинополе вакхическое ше-
ствие. Он сидел на колеснице, запряженной белыми конями; в одной руке его был золотой тирс, увенчанный
кедровою шишкой, символом плодородия, в другой –
чаша, обвитая плющом; солнечные лучи, падая на хру
246
-
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
стальное дно, отражались ослепительно, и казалось, что
чаша до краев полна, как вином, солнечным светом. Ря
дом с колесницей шли ручные пантеры, присланные
ему с острова Серендиба. Вакханки пели, ударяя в тим
паны, потрясая зажженными факелами; сквозь облако
дыма видно было, как юноши с приставленными ко лбу
козлиными рогами фавнов наливали в чаши вино из
кувшинов; они толкали друг друга, смеясь; и часто алая
струя, падая мимо кубка на голое круглое плечо вакхан
ки, разлеталась брызгами. На осле ехал толстобрюхий
старик, придворный казначей, большой плут и взяточ
ник, изображавший Силена.
Вакханки пели, указывая на молодого императора:
Вакх, ты сидишь окруженный
Облаком вечно блестящим.
Тысячи голосов подхватывали песнь хора из «Антигоны»:
-
-
-
-
К нам, о, чадо Зевеса!
К нам, о, бог-предводитель
Пламенеющих хоров
Полуночных светил
С шумом, песнями, криком
И с безумной толпою
Дев, объятых восторгом,
Вакха славящих пляской,
К нам, о радостный бог.
247
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Вдруг Юлиан услышал смех, женский визг и дребез-
жащий старческий голос.
– Ах ты, цыпочка моя!..
Это жрец, шаловливый старичок, ущипнул хоро
шенькую вакханку за голый белый локоть. Юлиан нахмурился и подозвал к себе старого шута. Тот подбежал к нему, подплясывая и прихрамывая.
– Друг мой, – шепнул Юлиан ему на ухо, – сохра
няй пристойную важность, как возрасту и сану твоему
приличествует.
Но жрец посмотрел на него с таким удивленным
выражением, что Юлиан невольно умолк.
– Я человек простой, неученый, – осмелюсь доло
жить твоему величеству, – философию мало разумею.
Но богов чту. Спроси, кого угодно. Во дни лютых гоне
ний христианских остался я верен богам. Ну, уж зато,
хэ, хэ, хэ! как увижу хорошенькую девочку, – не могу,
вся кровь взыграет! Я ведь старый козел…
Видя недовольное лицо императора, он вдруг оста
новился, принял важный вид и сделался еще глупее.
– Кто эта девушка? – спросил Юлиан.
– Та, что несет корзину со священными сосудами
на голове?
– Да.
– Гетера из Халкедонского предместья.
– Как? Ужели допустил ты, чтoбы блудница каса
лась нечистыми руками священнейших сосудов бога?
– Но ведь ты же сам, благочестивый Август, пове
лел устроить шествие. Кого было взять? Все знатные
женщины – галилеянки. И ни одна из них не согласи
лась бы идти полуголой на такое игрище.
-
-
-
-
-
-
-
-
248
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
– Так, значит, – все они?..
– Нет, нет, как можно! Здесь есть и плясуньи, и ко
медиантки, и наездницы из ипподрома. Посмотри, какие веселые, – и не стыдятся! Народ это любит. Уж ты
мне поверь, старику! Им только этого и нужно… А вот
и знатная.
Это была христианка, старая дева, искавшая женихов.
На голове ее возвышался парик, в виде шлема галерион, из знаменитых в то время германских во
лос, пересыпанных золотою пудрою; вся, как идол, увешанная драгоценными каменьями, натягивала она
тигровую шкуру на свою иссохшую старушечью грудь,
бесстыдно набеленную, и улыбалась жеманно.
Юлиан с отвращением всматривался в лица.
Канатные плясуны, пьяные легионеры, продажные
женщины, конюхи из цирка, акробаты, кулачные бой
цы, мимы – бесновались вокруг него.
Шествие вступило в переулок. Одна из вакханок за
бежала по дороге в грязную харчевню; оттуда пахнуло
тяжелым запахом рыбы, жаренной на прогорклом
масле. Вакханка вынесла из харчевни на три обола
жирных лепешек и начала их есть с жадностью, обли
зываясь; потом, окончив, вытерла руки о пурпурный
шелк одежды, выданной для празднества из придвор
ной сокровищницы.
Хор Софокла надоел. Хриплые голоса затянули пло
щадную песню.
Юлиану все это казалось гадким и глупым сном.
Пьяный кельт споткнулся и упал; товарищи стали
его подымать. В толпе изловили двух карманных вори
шек, которые отлично разыгрывали роль фавнов; во-
-
-
-
-
-
-
-
-
249
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ришки защищались; началась драка. Лучше всех вели
себя пантеры, и они были красивее всех.
Наконец шествие приблизилось к храму. Юлиан
сошел с колесницы.
«Неужели, – подумал он, – предстану я перед
жертвенник бога со всей этой сволочью?» Холод отвра
щения пробегал по его телу. Он смотрел на зверские
лица, одичалые, истощенные развратом, казавшиеся
мертвыми сквозь белила и румяна, на жалкую наготу
человеческих тел, обезображенных малокровием, зо
лотухой, постами, ужасом христианского ада; воздух
лупанаров и кабаков окружал его; в лицо ему веяло,
сквозь аромат курений, дыхание черни, пропитанное
запахом вяленой рыбы и кислого вина. Просители со
всех сторон протягивали к нему папирусные свитки.
– Обещали место конюха, – я отрекся от Христа –
и не получил!
– Не покидай нас, блаженный кесарь, защити, по
милуй! Мы отступили от веры отцов, чтобы тебе угодить. Если покинешь, куда пойдем?
– Попали к черту в лапы! – завопил кто-то в отчаянии.
– Молчи, дурак, чего глотку дерешь!
А хор снова запел:
-
-
-
250
С шумом, песнями, криком
И с безумной толпою
Дев, объятых восторгом,
Вакха славящих пляской,
К нам, о радостный бог!
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]