Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист I. Смерть Богов. Юлиан Отступник
.pdf
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
остийская и не тарентская. Хотите, я закрою глаза и сразу отличу, из какого именно моря устрица или рыба?
– При чем же тут поэзия? – несколько нетерпели
во перебил его Мамертин, которому не нравилось, когда в его присутствии слушали другого.
– Представьте же себе, друзья мои, – продолжал
гастроном невозмутимо, – что я давно уже не был на
берегу океана и люблю его, и скучаю по нем. Могу вас
уверить, у хорошей устрицы есть такой соленый, све
жий запах моря, что достаточно проглотить ее, чтобы
вообразить себя на берегу океана; закрываю глаза
и вижу волны, вижу скалы, чувствую веяние моря «ту
манного», по выражению Гомера. Нет, вы только скажите мне по совести, ну, какой стих из «Одиссеи»
пробудит во мне с такою ясностью воспоминание
о море, как запах свежей устрицы? Или, положим,
разрезаю персик, пробую благовонный сок. Отчего,
скажите мне, запах фиалки и розы лучше вкуса перси
ка? Поэты описывают формы, цвета, звуки. Почему
вкус не может быть так же прекрасен, как цвет, звук
или форма? Предрассудок, друзья мои, предрассудок!
Вкус – величайший и еще не понятый дар богов. Сое
динение вкусов образует высокую и утонченную гармонию, как соединение звуков. Я утверждаю, что есть
десятая Муза – Муза Гастрономии.
– Ну, персики, устрицы, куда ни шло, – возразил
учитель красноречия. – Но какая может быть красота
в гусиной печенке под шафранным соусом?
– А для тебя ведь есть красота, Лампридий, не толь
ко в идиллиях Феокрита, но и в комедиях Плавта, в самых грубых площадных шутках его рабов?
-
-
-
-
-
-
121
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Есть, пожалуй.
– Видишь, друг мой; ну, а для меня есть красота и в
гусиной печенке: воистину, готов я венчать за нее по
вара Дедала лавровым венком так же, как Пиндара за
олимпийскую оду!
В дверях появились два новых гостя: то был Юлиан
и стихотворец Публий. Гортензий уступил Юлиану по
четное место. Голодные глаза Публия загорелись при
виде множества лакомых блюд. Поэт был в новой хла
миде, которая приходилась ему впору. Должно быть,
откупщица умерла, и он получил деньги за эпитафию.
Беседа продолжалась.
Теперь учитель красноречия, Лампридий, расска
зывал, как из любопытства зашел он однажды в Риме
послушать христианского проповедника, говорившего
«против языческих грамматиков». Грамматики, – уве
рял христианин, – почитают людей не за добродетель,
а за хороший слог. Они думают, что менее преступно
убить человека, чем произнести слово homo с невер
ным придыханием. Лампридий возмущался этими насмешками: он утверждал, что христианские проповедники так ненавидят хороший слог риторов, потому
что знают, что у них самих слог варварский; они губят
древнее красноречие, – смешивают невежество с до
бродетелью; для них подозрителен всякий, кто умеет
говорить. По мнению Лампридия, в тот день, когда по
гибнет красноречие, – погибнет Эллада и Рим, люди
превратятся в бессловесных животных. И христиан
ские проповедники сделают все, чтобы довести людей
до такого бедствия.
-
-
-
-
-
-
-
-
-
122
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
– Кто знает? – заметил Мамертин в раздумьи. –
Может быть, хороший слог важнее добродетели. До
бродетельными бывают и рабы, и варвары.
Гефестион объяснял соседу своему, Юнию Маври
ку, что именно значит совет Цицерона: causam mendaciunculis sperger.
– Mendaciunculis значит «маленькие лжи». Цице
рон дозволяет и даже советует усеивать речь выдумками, medaciunculis. Он допускает ложь, если она украшает слог.
Тогда начался спор о том, как следует оратору на
чинать свою речь, с анапеста или с дактиля.
Юлиану было скучно.
Все обратились к нему, спрашивая его мнения от
носительно дактилей и анапестов.
Он откровенно признался, что об этом никогда не
думал и полагает, что оратору следует более заботиться
о содержании речи, чем о таких мелочах.
Мамертин, Лампридий, Гефестион вознегодовали:
по их мнению, содержание речи безразлично; оратору
должно быть все равно, говорить за или против; не
только смысл имеет мало значения, но даже сочетание
слов – второстепенное дело, главное – звуки, музыка
речи, новые сладкогласные сочетания букв; надо, что
бы и варвар, который ни слова не понимает погречески, чувствовал прелесть речи.
– Вот два стиха Проперция, – сказал Гаргилиан, –
вы увидите, что значат звуки в поэзии и как ничтожен
смысл.
Слушайте:
-
-
-
-
-
-
123
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Et Veneris dominae volucres, mea turba, columbae
Tinguunt gorgoneo punica rostra lacu.
Какое очарование! Какое пение! Что мне за дело до
смысла? Вся красота – в звуках, в подборе гласных
и согласных. За эти звуки я отдал бы добродетель Юве
нала, мудрость Лукреция. Нет, вы только обратите
внимание, какая сладость, какое журчание:
Et Veneris dominae volucres, mea turba, columbae!
И он причмокнул верхней губой от удовольствия.
Все повторяли два стиха Пропервдя, не могли насы
титься их прелестью. Глаза у них загорелись. Они друг
друга возбуждали к словесной оргии.
– Вы только послушайте, – шептал Мамертин сво
им мягким, замирающим голосом, похожим на Эолову арфу: – Tinguunt Gorgoneo.
– Tinguunt Gorgoneo! – повторял чиновник пре
фекта. – Клянусь Палладой, самому небу приятно: точно глотаешь струю густого, теплого вина, смешанного
с аттическим медом:
1
-
-
-
-
Tinguunt Gorgoneo
– Заметьте, сколько подряд букв g, – это воркова-
ние горлицы. И дальше:
1
Венеры владычицы голуби, милая стая, мочат
в Горгонском ключе тут же свой пурпурный клюв.
Пропорций. Элегии, 3-я элегия.
Перевод с лат. А. А. Фета.
124
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
punica rostra lacu
– Удивительно, неподражаемо! – шептал Лампри
-
дий, закрывая глаза от наслаждения.
Юлиану было совестно и вместе с тем забавно смо
-
треть на это сладострастное опьянение звуками.
– Надо, чтобы слова были слегка бессмысленны, –
заключил Лампридий с важностью, – чтобы они тек
ли, журчали, пели, не задевая ни слуха, ни сердца, –
тогда только возможно полное наслаждение звуками.
В дверях, на которые все время смотрел Юлиан,
словно ожидая кого-то, – неслышно, никем не заме
ченный, появился, как тень, белый и стройный человеческий облик.
Ставни были широко открыты; в комнату падал чи
стый лунный свет и смешивался с красным отблеском
светильников на мозаике пола, блестевшего, как зер
кало, на стенах с живописью, изображавшей сонного
Эндимиона под лаской Луны.
Белое видение не двигалось, как изваяние; Древнеа
финнский пеплум из мягкой серебристой шерсти падал длинными прямыми складками, удержанный под
грудью тонким поясом; лунный свет озарял пеплум;
лицо оставалось в полумраке. Вошедшая смотрела на
Юлиана; Юлиан смотрел на нее. Они улыбались друг
другу, зная, что эта улыбка не замечена никем. Она по
ложила палец на губы и прислушивалась к тому, что
говорили за столом.
Вдруг Мамертин, который оживленно рассуждал
с Лампридием о грамматических отличиях первого
и второго аориста, воскликнул:
125
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Арсиноя! Наконец-то! Ты решилась для нас поки-
нуть физический прибор и статуи?
Она вошла и с простою улыбкой приветствовала всех.
Это была та самая метательница диска, которую,
месяц назад, Юлиан видел в покинутой палестре. Сти
хотворец Публий Оптатиан, знавший все и всех в Афинах, познакомился с Гортензием и Арсиноей и ввел
Юлиана в их дом.
Отец Арсинои, старый римский сенатор Гельвидий
Приск умер в последние годы царствования Констан
тина Великого. Двух дочерей от одной германской
пленницы, Арсиною и Мирру, Гельвидий, умирая,
оставил на попечение старому другу Квинту Гортен
зию, уважаемому им за любовь к древнему Риму и ненависть к христианству.
Дальний родственник Арсинои, обладатель огром
ных заводов пурпура в Сидоне, завещал ей несметные
богатства.
Ее окружала толпа поклонников. По тому, как она
одевалась, причесывалась, держала себя с безукоризнен
ной простотой, можно было принять ее за настоящую
гречанку, каких оставалось уже немного. Но в неправиль
ных чертах ее лица видна была новая северная кровь.
Одно время Арсиноя увлекалась науками, работала
в Александрийском музее у знаменитых ученых; ее
пленяла физика Эпикура, Демокрита, Лукреция; ей
нравилось это учение, освобождавшее душу «от страха
богов». Потом с такой же почти болезненной и торо
пливой страстностью отдалась она ваянию. В Афины
приехала, чтобы изучать лучшие древние образцы Фи
дия, Скопаса и Праксителя.
-
-
-
-
-
-
-
-
126
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
– А вы все о грамматике? – с усмешкой обратилась
дочь Гельвидия Приска к собеседникам, входя в залу. –
Не стесняйтесь, продолжайте. Я не буду спорить –
хочу есть.
Целый день работала. Мальчик, налей вина!
– Друзья мои, – продолжала Арсиноя, – вы не
счастные люди со всеми вашими цитатами Демосфена, правилами Квинтиллиана. Берегитесь: красноречие
погубит вас.
Хотелось бы мне увидеть, наконец, человека, кото
рому дела нет до Гомера и Цицерона, который говорит, не думая о придыханиях и аористах. Юлиан, пойдем после ужина к морю: я сегодня не могу слушать
споров о дактилях и анапестах…
– Ты угадала мою мысль, Арсиноя, – пробормотал
Гаргилиан, злоупотребивший гусиной печенкой под
шафранным соусом: почти всегда к самому концу ужи
на вместе с тяжестью в желудке чувствовал он возмущение против словесности.
– Literrarum intemporantia laboramus, как выра
зился учитель Нерона, хитрый Сенека. Да, «да, вот
наше горе!
Мы страдаем от словесной невоздержанности. Мы
сами себя отравляем…
И впадая в задумчивость, он вынул зубочистку ма
стикового дерева. На жирном умном лице его выражались отвращение и скука.
-
-
-
-
-
127
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
XIV
Юлиан и Арсиноя спустились по кипарисовой аллее
к морю. Серебряный лунный путь уходил до края неба.
Слышался прибой о меловые глыбы прибрежья.
Здесь была полукруглая скамья. Над нею АртемидаОхотница, в короткой тунике, с полумесяцем в кудрях,
с луком и колчаном, с двумя остромордыми псами, ка
залась живой в лунном сиянии. Они сели.
Она указала ему на холм Акрополя, с едва белевши
ми столбами Парфенона, и возобновила разговор, который уже не раз бывал у них прежде:
– Посмотри, как хорошо! И ты хотел бы все это
разрушить, Юлиан?
Не отвечая, он потупил взор.
– Я много думала о том, что ты мне говорил в про
шлый раз, – о нашем смирении, – продолжала Арсиноя тихо, как будто про себя. – Был ли Александр, сын
Филиппов, смиренным? А разве в нем нет добродетели?
Юлиан молчал.
– А Брут, Брут, убийца Юлия Цезаря? Если бы Брут
подставлял левую щеку, когда его ударяли по правой,
думаешь ли ты, он был бы прекраснее? Или считаете
вы Брута злодеем, галилеяне? – Отчего мне кажется
порою, что ты лицемеришь, Юлиан, что эта темная
одежда не пристала тебе?..
Она вдруг обернула к нему свое лицо, озаренное лу
ною, и посмотрела ему прямо в глаза пристальным
взором.
– Чего ты хочешь, Арсиноя? – произнес он, бледнея.
-
-
-
-
128
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
– Хочу, чтобы ты был моим врагом! – воскликнула
девушка страстно. – Ты не можешь так пройти, не
сказав, кто ты. Знаешь, я иногда думаю: уж пусть бы
лучше Афины и Рим лежали в развалинах; лучше сжечь
труп, чем оставить непогребенным. А все эти друзья
наши, грамматики, риторы, стихотворцы, сочинители
панегириков императорам – тлеющий труп Эллады
и Рима. Страшно с ними, как с мертвыми. О да, вы мо
жете торжествовать, галилеяне! Скоро на земле ничего
не останется, кроме мертвых костей и развалин. И ты,
Юлиан… Нет, нет! Не может быть.
Я не верю, что ты с ними-против меня, против Эллады!..
Юлиан стоял перед нею, бледный и безмолвный. Он
хотел уйти. Она схватила его за руку:
– Скажи, скажи, что ты мне враг! – проговорила
она с вызовом и отчаянием в голосе.
– Арсиноя! Зачем?..
– Говори все! Я хочу знать. Разве ты не чувствуешь,
как мы близки? Или ты боишься?..
– Через два дня я уезжаю из Афин, – прошептал
Юлиан. – Прости…
– Из Афин? Зачем? Куда?
– Письмо от Констанция. Император вызывает
меня ко двору, может быть, на смерть. Мне кажется,
я вижу тебя в последний раз.
– Юлиан, ты не веришь в Него? – воскликнула Ар
синоя, стараясь уловить взор монаха.
– Тише, тише! Что ты?..
Он встал со скамьи, отошел, ступая чуть слышно,
оглянулся во все стороны, на дорожку, залитую лун
ным светом, на черные тени кустов, даже на море, как
-
-
-
129
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
будто везде могли скрываться доносчики. Потом вернулся и присел, все еще не успокоенный. Опираясь рукой на мрамор, наклонился к самому уху ее, так что
она почувствовала его горячее дыхание, и зашептал
быстрым шепотом, как в бреду:
– Да, да, еще бы я верил в Него!.. Слушай, девушка,
я говорю теперь то, чего и сам не смел сказать себе ни
когда. Я ненавижу Галилеянина! Но я лгал с тех пор,
как помню себя. Ложь проникла в душу мою, прилип
ла к ней, как эта черная одежда к телу моему: помнишь, – отравленная одежда кентавра Нисса. Геракл
срывал ее с кусками кожи и тела, но не сорвал и задо
хся. Так и я задохнусь во лжи галилейской!..
Он выговаривал каждое слово с усилием. Арсиноя
взглянула на него: лицо, искаженное страданием и не
навистью, показалось ей чуждым, почти страшным.
– Успокойся, друг, – молвила она. – Скажи мне
все: я пойму тебя, как никто из людей.
– Хочу сказать и не умею, – усмехнулся он злобно.
Слишком долго молчал. Видишь ли, Арсиноя, кто раз
попался им в лапы-кончено! – так изуродуют смирен
номудрые, так приучат лгать и пресмыкаться, что уже
не выпрямиться, не поднять ему головы никогда!..
Кровь бросилась в лицо его; на лбу выступили жилы;
и, стиснув зубы в бессильной ярости, он прошептал:
– Подлость, подлость, воистину галилейская под
лость – ненавидеть врага своего, как я ненавижу Констанция, – и прощать, пресмыкаться у ног его по
змеиному, по смиренному христианскому обычаю,
выпрашивая милости: «еще годок, только один годок
жизни худоумному рабу твоему, монаху Юлиану;
-
-
-
-
-
-
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]