Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист I. Смерть Богов. Юлиан Отступник
.pdf
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Римляне увидели, наконец, лицом к лицу этих
страшных и таинственных людей севера, обитателей
дремучих зарейнских лесов, о которых ходило столько
невероятных слухов. Здесь были чудовищные вооруже
ния; у некоторых громадные голые спины вместо
одежды покрыты были медвежьими шкурами, а вме
сто шлема – над косматой головой возвышалась открытая пасть зверя с белыми клыками; у других над
касками торчали рога оленей и быков.
Аламаны так презирали смерть, что кидались в бит
ву, совершенно голые, только с мечом и копьем; рыжие
волосы их связывались узлом на макушке и ниспадали
сзади, на шею, огромным чубом или косою, похожей
на гриву; белые усы, выделяясь на красных лицах, висе
ли двумя длинными концами. Многие были так дики,
что, не ведая употребления железа, сражались копьями
с наконечниками из рыбьей кости, смоченными смер
тоносным ядом, который делал их опаснее железа: достаточно было одного укола этих страшных игл, чтобы
человек умер медленной смертью в невыразимых му
ках; вместо лат покрыты они были с головы до ног тонкими роговыми слоями из лошадиных копыт, крепко
пришитыми к льняной ткани; в таком уборе казались
эти неведомые дикари странными чудовищами, по
крытыми птичьими перьями и рыбьей чешуей. Тут был
и сакс с бледно-голубыми глазами: его не устрашало
никакое море, но он боялся земли, по которой ступал;
и старый сикамбр: он обстриг себе волосы после пора
жения в знак горя и теперь снова их отращивал; и герул, с глазами мутно-зелеными, почти такого же цвета,
как воды океана, на отдаленном заливе которого он
-
-
-
-
-
-
-
-
181
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
обитал; и бургунд, и батав, и сармат; и еще – безыменные, полузвери, полулюди: ужасные лица их римляне
видели только перед смертью.
Примопиларии, соединив щиты, образовали мед
ную сплошную стену, несокрушимую ни для каких
ударов, медленно двигавшуюся. Аламаны бросились на
нее с криками, подобными реву медведей. Начался ру
копашный бой – грудь с грудью, щит со щитом. Пыль
поднялась над равниной, заслоняя солнце.
В это мгновение, на правом крыле войска, железная
конница клибанариев дрогнула и обратилась в бегство.
Она могла растоптать задние легионы. Там, сквозь тучи
стрел и копий, на пыльном солнце сверкала огненная
головная повязка исполинского короля Хнодомара.
Юлиан прискакал туда вовремя. Он понял хитрость:
пехотинцы варваров, нарочно поставленные между ко
нями всадников, подползали под ноги римских коней
и распарывали им животы короткими мечами; кони
падали и увлекали за собой железных катафрактов, ко
торые не могли подняться, удрученные тяжестью лат.
Юлиан стал поперек дороги, чтобы или остановить
бежавшую конницу, или быть ею растоптанным. С ко
нем цезаря столкнулся конь бежавшего трибуна клибанариев. Он узнал Юлиана и остановился, бледнея от
стыда и страха.
Вся кровь бросилась в лицо Юлиану. Вдруг забыл он
свои книжные правила, наклонился, схватил беглеца за
горло и закричал голосом, который ему самому пока
зался чужим и диким: «Tpyc!» И цезарь повернул его
лицом к врагам.
-
-
-
-
-
-
182
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Тогда все катафракты остановились, узнали разорванного в сражениях цезарского пурпурного дракона
и устыдились. В одно мгновение железная громада
с грохотом отхлынула и устремилась назад, к варварам.
Все смешалось. Копье ударило Юлиана в грудь; его
спас лишь панцирь; стрела просвистела над ухом, так
что перьями задела ему щеку.
В это мгновение, на помощь слабевшей коннице,
Север послал страшные легионы корнутов и бракка
тов, полудиких римских союзников. У них был обычай
петь военный гимн – баррит, только в последнем
смертном ужасе и опьянении битвы.
Корнуты и браккаты затянули песню глухо и жа
лобно: первые звуки были тихи, как ночной шелест
листьев; но мало-помалу песня становилась громче,
торжественнее и грознее; наконец, превратилась в не
истовый рев, подобный реву разъяренных волн океана, разбивающихся об утесы. Этой песней они опьянили себя до исступления.
Юлиан перестал видеть и понимать: чувствовал толь
ко сильную жажду и боль от усталости в правой руке,
державшей меч; время для него исчезло. Но Север, не те
ряя присутствия духа, управлял сражением с мудростью.
С недоумением и отчаянием заметил цезарь огнен
ножелтую повязку тучного Хнодомара в самой середине, в сердце войска: варварская конница врезалась
в него клином. Юлиан подумал: «Кончено – погибло
все!» Вспомнил зловещие предзнаменования утра и об
ратился с последней молитвой к богам: «помогите, –
ибо если не я, то кто же восстановит на земле вашу
власть, олимпийцы!»
-
-
-
-
-
-
-
183
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
В середине войска были старые воины легиона пе-
тулантов – «кипящих», названных так за отвагу; Север
рассчитывал на них и не ошибся. Один из петулантов
воскликнул:
– Viri fortissimi! Мужи храбрейшие! Не выдадим
Рима и цезаря. Умрем за Юлиана Да здравствует це
зарь Юлиан! За Рим! За Рим!
И старики, поседевшие под знаменами, еще раз
пошли на смерть, суровые и спокойные.
Юлиан со слезами восторга бросился к ним, чтобы
умереть вместе с ними. И опять почувствовал он, как
сила простой любви, сила народа подымает его.
Ужас пронесся над полчищами варваров: они дрог
нули и побежали.
И медные орлы легионов с хищными клювами,
с распростертыми крыльями, грозно сверкавшими на
солнце сквозь пыль, полетели еще раз, возвещая бегу
щим племенам победу Вечного Города.
Аламаны и франки умирали, сражаясь до последне
го вздоха.
Варвар, стоя одним коленом в луже крови, все еще
подымал ослабелой рукой притупленный меч или об
ломок копья; в потухавших глазах не было ни страха,
ни отчаяния, а только жажда мести.
Даже те, которых считали убитыми, вставили с зем
ли, полурастоптанные, хватали зубами ноги врагов
и впивались в них с такой силой, что римляне волочи
ли их по земле.
Шесть тысяч северных мужей пало на поле сраже
ния или потонуло в Рейне.
-
-
-
-
-
-
-
-
184
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
В тот вечер, когда цезарь Юлиан стоял на холме,
окруженный, как ореолом, лучами заходящего солнца,
привели к нему пойманного на правом берегу короля
Хнодомара; он тяжело дышал, тучный, потный и блед
ный; руки были связаны за спиной; он стал на колени
перед своим победителем – и двадцатишестилетний
римский цезарь положил свою маленькую руку на
косматую рыжую гриву короля-варвара.
XIX
Было время жатвы винограда. Целый день звучали
песни богу Вакху по веселому побережью Партенопеи.
В любимом загородном месте римлян, Байях близ
Неаполя, знаменитых своими целебными серными
ваннами, Байях, о которых еще поэты времен Августа
пели: «Nullus in orbe locus Bails praeeucet amoenis»
праздные люди наслаждались природой, такой же ле
нивой и сладострастной, как сами они.
Ни одна тень монашеского века не легла еще на за
литое солнцем побережье между Везувием и Мизенским мысом; христианства не отрицали здесь, но отделывались от него шуткой; блудницы здесь не
каялись, – скорее честные женщины стыдились добро
детели своей, как устаревшего обычая.
Когда долетали сюда слухи о пророчествах сивилл,
грозивших кончиной мира, о ханжестве и злодействах
Констанция, о персах, надвигавшихся с Востока, о тучах
варваров, растущих с севера, о затворниках, потеряв
ших образ человеческий в пустынях Фиваиды, – счаст-
1
С Байями место любое красой сравниться не может (лат.).
1
,
-
-
-
-
185
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ливые обитатели этих мест, закрыв глаза, вдыхали тонкий аромат фалернских гроздий и утешались
эпиграммами, во вкусе Тибулла и Проперция, которые
посылали друг другу в подарок:
Calet unda, friget aethra,
Sirnue innatet choreis
Amathusium renidens,
Salis arbitra et vaporis1.
Что-то старческое и, вместе с тем, ребяческое было
на самых веселых лицах этих последних эпикурейцев.
Ни свежая соленая вода морских волн, ни кипящие
серные струи Байских источников не давали исцеле
ния дряблым, зябким телам этих молодых людей, лысых, беззубых в двадцать лет, состарившихся от разврата своих предков, пресыщенных словесностью,
мудростью, женщинами, древними подвигами и новы
ми пороками, остроумных и бессильных, у которых
в жилах была бледная кровь запоздалых поколений.
В одном из самых уютных и цветущих уголков, меж
ду Байями и Путеоли, среди плоских черных вершин
южных сосен, белели мраморные стены виллы.
У открытого окна, выходившего в море, так что из
комнаты не было видно ничего, кроме неба и моря, ле
жала на постели Мирра.
1
Нагревается волна, мерзнут небеса,
Как только поплывут хороводы
В лучах Венеры,
Моря и туманов повелительница,
Цветок небесный, Диона (лат.).
-
-
-
-
186
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Врачи не понимали ее болезни. Арсиноя, видя, как
день ото дня сестра ее чахнет, увезла ее из Рима на бе
рег моря.
Несмотря на болезнь, Мирра, подражая монахи
ням, соблюдая строгий пост, сама убирала комнату,
носила воду, даже пробовала мыть белье и стряпать;
долго не соглашалась лечь; проводила ночи в молитвах
и бдении. Однажды Арсиноя узнала случайно, что
больная носит на голом теле власяницу. Из маленькой
спальни своей велела она вынести все, кроме ложа
с простым деревянным крестом в изголовье. Комната
с голыми стенами сделалась похожей на келью. Невоз
можно было бороться с кротким упорством больной.
Скука исчезла из жизни Арсинои, от надежды пе
реходила она к отчаянию, и хотя любила сестру не
больше, чем прежде, но только теперь, казалось ей, под
страхом вечной разлуки, поняла всю силу этой любви.
Иногда смотрела подолгу на тонкое, исхудалое лицо
Мирры, дышавшее неземной прелестью, на маленькое
тело ее, сгоравшее от внутреннего жара. Когда больная
упорно отказывалась от лекарств и пищи, предписан
ных врачами, Арсиноя говорила с досадой:
– Разве я не вижу, Мирра? Ты хочешь умереть…
– Не все ли равно, жить или умереть? – отвечала
девушка с такой ясностью, что Арсиноя не знала, что
ответить.
– Ты не любишь меня! – упрекала она сестру, удер
живая слезы обиды.
Но Мирра ласкалась к ней с бесконечной неж ностью:
– Ты не знаешь, как я тебя люблю. О, если бы ты
только могла!..
-
-
-
-
-
-
187
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Она не договаривала и молча смотрела на нее дол-
гим, пристальным взором, как будто хотела сказать ей
что-то и не смела. Арсиноя чувствовала в этом взоре
непреклонную мольбу и все-таки не говорила с ней
о вере, не имела духа открыть ей свои сомнения, от
нять у нее, может быть, безумную надежду.
Мирра ослабевала с каждым днем, таяла, как воск го
рящей свечи, но становилась, – чем слабее, тем радостнее. Иногда их посещал Ювентин, который бежал из
Рима, боясь преследований матери, и ждал вместе со
старцем Дидимом в Неаполе отплытия корабля
в Александрию.
Он читал Евангелие, рассказывал легенды об отцах-
пустынниках, – о трех женах, которые много лет, не
видя лица человеческого, жили, голые, как в раю, под
сенью зеленых ветвей, на дне оврага, на берегу студе
ного ключа; вечно радостные, днем и ночью славя Бога,
питались они плодами, приносимыми птицами; зимой
не боялись стужи, летом – зноя; Господь покрывал
и грел их Своею благодатью.
С детским весельем слушала Мирра сказание о пре
подобном Герасиме, который жил во львином логове;
лев так подружился с ним, что водил осла его на водо
пой, лизал ему руки, когда он гладил его по гриве; и после смерти Герасима, зверь долго блуждал, тоскуя, испуская жалобный рев; когда же привели его к могиле
святого, обнюхал ее, лег и уже не вставал с нее, не при
нимая пищи, пока не издох.
Мирру трогало сказание и о другом отшельнике,
исцелившем от слепоты щенят гиены, которых мать
принесла в своей пасти к ногам его.
-
-
-
-
-
-
188
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Как хотелось ей – туда, в темные, безмолвные пещеры, к этим святым людям! Пустыня казалась ей цветущей, как рай.
Иногда, в жару, томимая жаждою пустыни, следила
она за белыми парусами, исчезавшими в море, и протя
гивала к ним свои руки. О, если бы могла она полететь
за ними, надышаться воздухом пустыни! Иногда она
пробовала встать с постели, уверяя, что ей лучше, что те
перь она уже скоро выздоровеет, и втайне надеясь, что
ее отпустят, вместе с Дидимом и Ювентином, когда
придет Александрийский корабль.
В это время центурион Анатолий жил в Байях.
Он устраивал прогулки на вызолоченных лодках из
Авернского озера в залив, с веселыми товарищами
и красивыми женщинами; наслаждался видом остро
конечных пурпурных парусов на зеркале спящего
моря, – переливами вечерних красок на скалистой Ка
прее и туманной Исхии, похожих на прозрачные аметисты; радовался насмешкам друзей над верою в богов,
благоуханию вина, продажным и все-таки сладким
лобзаниям блудниц.
Но каждый раз, вступая в монашескую келью Мир
ры, чувствовал, что и другая половина жизни доступна
ему: целомудренная прелесть бледного лица ее трогала
его; ему хотелось верить во все, во что она верит; он
слушал рассказы Ювентина об отшельниках – и жизнь
их казалась ему блаженною.
Однажды вечером уснула Мирра перед открытым ок
ном. Проснувшись, сказала она Ювентину с улыбкой:
– Я видела сон.
– Какой?
-
-
-
-
-
-
189
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Не помню. Только счастливый. Как ты думаешь,
все ли спасутся?
– Все праведные.
– Праведные, грешные!.. Нет, я думаю, – отвечала
Мирра все с той же радостной и задумчивой улыбкой,
как будто стараясь припомнить сон, – Ювентин, зна
ешь, я думаю: все, все спасутся, все до единого – и не
будет у Бога ни одного погибшего!
– Так учил Ориген: «Salvator meus laetari nоn potest
donee edo in iniquitate permaneo». – «Спаситель мой не
возрадуется, пока я пребуду в погибели». Но это – ересь.
– Да, да, так должно быть, – продолжала Мирра, не
слушая. – Я теперь поняла: все спасутся, все до единого!
Бог не попустит, чтобы погибла какая-либо тварь.
– И мне иногда хочется думать так, – проговорил
Ювентин. – Но я боюсь…
– Не надо бояться: если есть любовь, то нет страха.
Я не боюсь.
– А как же он? – спросил Ювентин.
– Кто?
– Кого не должно называть – непокорный?
– И он, и он! – воскликнула Мирра с бесстрашной
верой. – Пока останется хоть одна душа, не достигшая
спасения, никакое создание не будет блаженно. Если
нет предела любви, то может ли быть иначе? Когда со
единится все в единой любви, – то все будет в Боге
и Бог будет во всем. Милый мой, какая радость –
жизнь! Мы этого пока еще не знаем. Но надо все бла
гословить, понимаешь ли ты, брат мой, что значит –
все благословить?
– А зло?
-
-
-
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]