Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист I. Смерть Богов. Юлиан Отступник
.pdf
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
– Я говорю: нет богов. Ты – один.
Ученик Максима ничего не ответил и опустил голо
ву на грудь.
Глубокая нежность затеплилась в глазах учителя. Он
положил руку свою на плечо Юлиану:
– Утешься. Или ты не понял? Я хотел испытать тебя.
Боги есть. Видишь, как ты слаб. Ты не можешь быть
один. Боги есть – они любят тебя. Только помни: не ты
соединишь правду Скованного Титана с правдой Галиле
янина Распятого. Хочешь, я скажу тебе, каков будет Он,
не пришедший, Неведомый, Примиритель двух миров.
Юлиан молчал, все еще испуганный и бледный.
– Вот Он явится, – продолжал Максим, – как мол
ния из тучи, смертоносный и всеозаряющий. Он будет
страшен и бесстрашен. В нем сольются добро и зло,
смирение и гордость, как свет и тень сливаются
в утренних сумерках. И люди благословят его не только
за милосердие, но и за беспощадность: в ней будет сила
и красота богоподобная.
– Учитель, – воскликнул император, – вот, я вижу
все это в глазах твоих. Скажи, что ты – Неведомый, и я
благословлю тебя и пойду за тобой.
– Нет, сын мой! Я свет от света его, дух от духа его.
Но я еще не он. Я надежда, я предвестник.
– Зачем же скрываешься ты от людей? Явись им,
чтобы они узнали тебя…
– Время мое не настало, – ответил Максим. – Уже
не раз приходил я в мир и еще приду не раз. Люди бо
ятся меня, называют то великим мудрецом, то соблазнителем, то волшебником – Орфеем, Пифагором,
Максимом Эфесским. Но я – Безыменный. Я прохожу
-
-
-
-
301
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
мимо толпы с немыми устами, с закрытым лицом. Ибо
что могу я сказать толпе? Не поймут они и первого
слова моего. Тайна любви и свободы моей для них
страшнее смерти.
Они так далеки от меня, что даже не распинают
меня и не побивают каменьями, как своих пророков,
а только не узнают.
Я живу в гробах и беседую с мертвыми, ухожу на
горные вершины и беседую со звездами, ухожу в пу
стыни и прислушиваюсь, как трава растет, как стонут
волны моря, как бьется сердце земли, – подстерегаю,
не пришло ли время.
Но время еще не пришло, – и я опять ухожу, как
тень, с немыми устами и закрытым лицом.
– Не уходи, учитель, не покидай меня!
– Не бойся, Юлиан: я не покину тебя до конца. Я
люблю тебя, потому что ты должен погибнуть из-за
меня, возлюбленный сын мой, – и нет тебе спасения.
Прежде чем приду я в мир и откроюсь людям, много
еще погибнет великих, отверженных, возмутившихся
против Бога, с глубоким и двойственным сердцем, со
блазненных мудростью моею, отступников, подобных
тебе. Люди проклянут тебя, но никогда не забудут, по
тому что на тебе моя печать, ты создание мое, ты дитя
моей мудрости. Люди поздних грядущих веков узнают
в тебе меня, в твоем отчаянии мои надежды, и сквозь
позор твой мое величие, как солнце сквозь туман.
– О, божественный, – воскликнул Юлиан, – если
слова твои ложь, дай мне умереть за эту ложь, потому
что она прекраснее истины!
-
-
-
302
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
– Некогда я благословил тебя на жизнь и на царство, император Юлиан; ныне благословляю тебя на
смерть и бессмертие. Иди, погибни за Неведомого, за
Грядущего, за Антихриста.
С торжественной и тихой улыбкой, как отец, благо
словляющий сына, старик возложил руки на голову
Юлиана, поцеловал его в лоб и сказал:
– Вот опять скрываюсь я в подземный мрак, и ни
кто не узнает меня. Да будет дух мой на тебе!
X
В Великой Антиохии, столице Сирии, в переулке, недалеко от главной улицы Сингон, находились термы, теплые бани. Бани были модные, дорогие. Многие приходили сюда, чтобы услышать последние городские новости.
Между раздевальней и холодильней роскошная
зала, вымощенная цветными мраморами и мозаикой,
назначена была для потения.
Из соседних зал слышалось непрерывное журчание
струй в звонкие купальни, в огромные водоемы, плеск
и смех купающихся. Смуглые рабы, голые банщики
бегали, суетились, откупоривали сосуды с благовония
ми. В Антиохии баня была главною радостью жизни –
высоким и разнообразным искусством: недаром слави
лась столица Сирии обилием, вкусом и чистотою воды,
такой прозрачной, что наполненная купальня или ве
дро казались пустыми.
Сквозь млечно-белые пары, подымавшиеся из мра
морных отдушин, в зале для потения виднелись красные
голые тела. Иные полулежали, другие сидели; некоторых
-
-
-
-
303
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
банщики натирали маслом. Все разговаривали и потели,
с важным видом. Красота древних изваяний, расставлен
ных по стенам в углублениях, Антиноев и Адонисов, усиливала новое уродство живых человеческих тел.
Из горячей купальни вышел жирный старик, величе
ственной и безобразной наружности, купец Бузирис,
державший в руках своих всю торговлю антиохийского
хлебного рынка. Стройный молодой человек почтитель
но поддерживал его под руку. Хотя оба они были голы,
но можно было тотчас видеть, кто господин, кто клиент.
– Поддай жару! – проговорил Бузирис повелитель
ным, хрипким голосом: по густоте этого звука легко
было заключить, какими миллионами ворочает хлебник.
Открыли два медных крана: горячий пар с шипени
ем вырвался из отдушины и окружил старика белым
облаком. Как чудовищный бог в апофеозе, стоял он
в этом Облаке, сопел, кряхтел от наслаждения и по
хлопывал жирными ладонями по красному мясистому
брюху, звучавшему как барабан.
Бывший смотритель странноприимных домов
и больниц Аполлона, чиновник квестуры Марк Авзо
ний, сидел на корточках; крохотный, худенький, рядом
с жирной громадой купца казался он ощипанным
и замороженным цыпленком.
Насмешник Юний Маврик никак не мог вызвать
пота на своем жилистом, сухом как палка, костлявом
теле, пропитанном желчью.
Гаргилиан лежал, растянувшись на мозаичном полу,
дебелый, дряблый, мягкий как студень, огромный как
туша борова: пафлагонский раб, задыхаясь от натуги,
тер ему пухлую спину мокрой суконкой.
-
-
-
-
-
-
-
304
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Разбогатевший стихотворец Публий Порфирий
Оптатиан с грустной задумчивостью смотрел на свои
ноги, изуродованные подагрой.
– Знаете ли, друзья мои, письмо белых быков рим
скому императору? – спросил поэт.
– Не знаем. Говори.
– Всего одна строчка: «Если ты победишь персов,
мы погибли».
– И все?
– Чего же больше?
Белая туша Гаргилиана затряслась от хохота:
– Клянусь Палладою, коротко, но верно! Если толь
ко он вернется победителем из Персии, то принесет
в жертву богам такое множество белых быков, что эти
животные сделаются большею редкостью, чем египет
ский Апис. Раб, поясницу! Сильнее!
И туша, медленно перевернувшись на другой бок,
шлепнулась с таким звуком, как будто бросили на пол
кучу мокрого белья.
– Хэ-хэ-хэ! – засмеялся Юний тоненьким, желчным
смехом. – Из Индии, с острова Тапробана, привезли,
говорят, несметное множество белых редкостных птиц.
А откуда-то из ледяной Скифии – огромных диких ле
бедей. Все для богов. Откармливает олим пийцев. Отощали, бедненькие, со времен Констан тина!
– Боги объедаются, а мы постимся. Вот уже три
дня, как на рынке ни одного колхидского фазана, ни
одной порядочной рыбы, – воскликнул Гаргилиан.
– Молокосос! – заметил хлебный купец отрывисто.
Все обернулись, почтительно умолкнув.
-
-
-
-
305
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Молокосос! – повторил Бузирис еще более важ-
ным и сиплым голосом. – Если бы вашему римскому
кесарю, говорю я, прищемить губки или носик, моло
ко из них потекло бы, как у сосунка двухнедельного.
Хотел сбить цену на хлеб, запретил продавать по той,
которую сами назначили, 400 000 мер египетской
пшеницы выписал…
– И что же? Сбил?
– А вот, слушайте. Подговорил я купцов; заперли
житницы; лучше, думаем, пшеницу сгноим, а не поко
римся. Египетский хлеб съели, нашего не даем. Сам заварил, сам расхлебывай!
Бузирис с торжеством хлопнул себя по брюху ладо
нями.
– Довольно пару. Лей! – приказал купец, и молодой
красивый раб, с длинными кудрями, похожий на Анти
ноя, откупорил над его головой тонкую амфору с драгоценной аравийской кассией. Ароматы полились обильными струями по красному потному телу, и Бузирис
растирал густые капли с наслаждением. Потом, ума
стившись, с важностью вытер толстые пальцы, как о полотенце, о золотистые кудри раба, наклонившего голову.
– Совершенно верно изволила заметить твоя ми
лость, – вставил с поклоном угодливый прихлебательклиент, – император Юлиан не что иное, как молокосос.
Недавно выпустил он пасквиль на граждан Антио
хии под названием Ненавистник бороды, в коем на ругань черни ответствует еще более наглой руганью, прямо объявляя: «Вы смеетесь над моею грубостью, над
моею бородой? Смейтесь сколько угодно! Сам я буду
смеяться над собою. Не надо мне ни суда, ни доносов,
-
-
-
-
-
-
-
306
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
ни тюрем, ни казней». Но, спрашивается, достойно ли
сие римского кесаря?
– Блаженной памяти император Констанций, –
наставительно заметил Бузирис, – не чета был Юлиа
ну: сразу, по одежде, по осанке, видно было – кесарь.
А этот, прости Господи, выкидыш богов, коротконогая
обезьяна, медведь косолапый, шляется по улицам, неу
мытый, небритый, нечесаный, с чернильными пятнами на пальцах. Смотреть тошно. Книжки, ученость,
философия! – Подожди, проучим мы тебя за вольно
думство. С этим шутить нельзя. Народ надо держать
вот как! Распустишь – не соберешь.
Марк Авзоний, до тех пор молчавший, проговорил
задумчиво:
– Все можно бы простить, но зачем отнимает он
у нас последнюю радость жизни – цирк, сражения
гладиаторов? Друзья мои, вид крови дает людям бла
женство. Это святая радость. Без крови нет веселья,
нет величия на земле. Запах крови – запах Рима…
На лице последнего потомка Авзониев вспыхнуло
слабое странное чувство. Он вопросительно обвел слу
шателей простодушными, не то старческими, не то
детскими глазами.
Огромная туша Гаргилиана зашевелилась на полу;
подняв голову, он уставился на Авзония.
– А ведь хорошо сказано: запах крови – запах Рима!
Продолжай, продолжай, Марк, ты сегодня в ударе.
– Я говорю, что чувствую, друзья. Кровь так сладост
на людям, что даже христиане не могли без нее обойтись: кровью думают они очистить мир. Юлиан делает
-
-
-
-
-
-
307
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ошибку: отнимая у народа цирк, отнимает он веселие
крови. Чернь простила бы все, но этого не простит…
Последние слова Марк произнес вдохновенным
голосом.
Вдруг провел рукой по телу, и лицо его просияло.
– Потеешь? – спросил Гаргилиан с глубоким участием.
– Кажется, потею, – отвечал Авзоний с тихой, вос
торженной улыбкой. – Три, три скорее спину, пока не
простыл, – три!
Он лег. Банщик начал растирать жалкие, бескров
ные члены его, подернутые синеватой бледностью, как
у мертвеца.
Из порфировых углублений, сквозь млечное облако
пара, древние эллинские изваяния смотрели на безоб
разные тела новых людей.
А между тем, в переулке, у входа в термы, собира
лась толпа.
Ночью Антиохия блистала огнями, особенно главная
улица Сингон, прямая, пересекавшая город, на протя
жении 36 стадий, с портиками и двойными колоннадами во всю длину, с роскошными лавками. Перед лестницей бань, озаряя пеструю толпу, пылали уличные
светильники, раздуваемые ветром. Смолистая копоть
расстилалась клубами с железных подсвечников.
В толпе слышались насмешки над императором.
Уличные мальчишки шныряли, выкрикивая насмеш
ливые песенки. Старая поденщица, схватив одного из
них и задрав ему рубашонку на голову, ударяла по го
лому заду звонкой подошвой сандалии, приговаривая:
– Вот тебе, вот тебе! Будешь, чертенок, петь срам
ные песни!
-
-
-
-
-
-
-
-
308
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Смуглолицый мальчик кричал пронзительно.
Другой, вскарабкавшись на спину товарищу, углем
чертил карикатуру на белой стене – длиннобородого
козла в императорской диадеме. Мальчик постарше,
должно быть, школьник, с милым, бойким и плутова
тым лицом, выводил под рисунком надпись крупными
буквами: «се нечестивый Юлиан».
Стараясь сделать свой голос грубым и страшным,
переваливаясь с ноги на ногу, как медведь, он рычал:
Мясник идет,
Мясник идет,
Острый нож несет,
Бородой трясет,
С шерстью черною,
С шерстью длинною,
Бородой своей козлиною.
-
Прохожий, старый человек, в темных одеждах,
должно быть, церковник, остановился, послушал маль
чика, покачал головой, поднял глаза к небу и обратился
к рабу-носильщику:
– Из уст младенца правда исходит. Не лучше ли
нам жилось при Каппе и Хи?
– Что это значит: Каппа и Хи?
– Не разумеешь? Греческой буквой Каппа начина
ется имя Констанций, а Хи первая буква в слове Христос. Ни Констанций, ни Христос, говорю я, не сделали
жителям Антиохии никакого зла – не то, что разные
проходимцы-философы.
309
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Что верно, то верно, при Каппе и Хи нам лучше
жилось!
Пьяный оборванец, подслушав эту остроту, с тор
жествующим видом помчался разносить ее по улицам.
– При Каппе и Хи недурно жилось! – кричал он. –
Да здравствуют Каппа и Хи!
Шутка облетела всю Антиохию, понравившись чер
ни бессмысленной неопровержимостью.
Еще большее веселье царствовало в кабаке, против
бань, принадлежавшем каппадокийскому армянину
Сираксу: давно уже перенес он торговлю из окрестно
стей Цезареи близ Мацеллума в Антиохию.
Из козьих мехов, из огромных глиняных амфор ще
дро цедилось вино в оловянные кубки. Говорили, как
и везде, об императоре. Особенным красноречием от
личался маленький сириец-солдат, Стромбик, тот самый, который участвовал в походе цезаря Юлиана
против северных варваров Галлии. Рядом с ним был
его неизменный спутник и друг, исполинского роста
сармат Арагарий.
Стромбик чувствовал себя, как рыба в воде. Больше
всего в мире любил он всевозможные бунты и возму
щения. Он собирался произнести речь.
Старуха тряпичница сообщила новость:
– Погибли, погибли мы все до единого. Покарал Го
сподь! Соседка такое сказывала, что сперва не поверили.
– Что же, старушка?.. Расскажи!..
– В Газе, милые, в городе Газе случилось. Напали
язычники на женскую обитель. Выволокли монахинь,
раздели, привязали к столбам на площади, рассекли
-
-
-
-
-
-
-
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]