Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист I. Смерть Богов. Юлиан Отступник
.pdf
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Юлиан вошел в храм и взглянул на мраморное изваяние Диониса: глаза его отдохнули от человеческого
уродства на чистом облике божественного тела.
Он уже не замечал толпы; ему казалось, что он один,
как человек, попавший в стадо зверей.
Император приступил к жертвоприношению. На
род смотрел с удивлением, как римский кесарь Великий Первосвященник, Pontifex Maximus, из усердия
делал то, что должны делать слуги и рабы: колол дрова,
носил вязанки хвороста на плечах, черпал воду в родни
ке, чистил жертвенник, выгребал золу, раздувал огонь.
Канатный плясун заметил шепотом на ухо соседу:
– Смотри, как суетится. Любит своих богов!
– Еще бы, – заметил кулачный боец, переодетый
в сатира, поправляя козлиные рога на лбу, – иной отца
с матерью так не любит, как он – богов.
– Видите, раздувает огонь, щеки надул, – тихонько
смеялся другой. – Дуй, дуй, голубчик, ничего не вый
дет. Поздно: твой дядюшка Константин потушил!
Пламя вспыхнуло и озарило лицо императора. Обмакнув священное кропило из конских волос в серебряную
плоскую чашу, брызнул он в толпу жертвенной водою.
Многие поморщились, иные вздрогнули, почувствовав на лице холодные капли.
Когда все обряды были кончены, он вспомнил, что
приготовил для народа философскую проповедь.
– Люди! – начал он. – Бог Дионис – великое начало
свободы в наших сердцах. Дионис расторгает все цепи
земные, смеется над сильными, освобождает рабов.
-
-
-
251
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Но он увидел на лицах такое недоумение, такую
скуку, что слова замерли на губах его; в сердце подыма
лась смертельная тошнота и отвращение.
Он подал знак, чтобы копьеносцы окружили его.
Толпа расходилась, недовольная.
– Пойду прямо в церковь и покаюсь! Может быть,
простят, – говорил один из фавнов, срывая со злостью
приклеенную бороду и рога.
– Не за что было и душу губить! – заметила блудни
ца с негодованием.
– Кому-то душа твоя нужна, – трех оболов за нее
не дадут.
– Обманули! – завопил какой-то пьяница. – Толь
ко по губам помазали. У, черти окаянные!
В сокровищнице храма император умыл лицо, руки,
сбросил великолепный наряд Диониса и оделся в про
стую свежую белую, как снег, тунику пифагорейцев.
Солнце заходило. Он ожидал, когда стемнеет, чтобы
незамеченным вернуться во дворец.
Из задних дверей храма Юлиан вошел в заповед
ную рощу Диониса. Здесь царствовала тишина; жужжали только пчелы, звенела тонкая струйка ключа.
Послышались шаги. Юлиан обернулся. То был друг
его, один из любимых учеников Максима, молодой
александрийский врач Орибазий. Они пошли вместе
по заросшей тропинке. Солнце пронизывало широкие
золотистые листья винограда.
– Посмотри, – сказал Юлиан с улыбкой, – здесь
еще жив великий Пан.
Потом он прибавил тише, опуская голову:
– Орибазий, ты видел?..
-
-
-
-
-
252
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
– Да, – ответил врач, – но, может быть, ты сам виноват, Юлиан? Чего ты хотел?
Император молчал.
Они подошли к обвитой плющом развалине: это
был маленький, разрушенный христианами, храм Си
лена. Обломки валялись в густой траве. Уцелела лишь
одна неопрокинутая колонна, с нежной капителью,
похожей на белую лилию. Отблеск заходящего солнца
потухал на ней.
Они сели на плиты. Благоухали мята, полынь и тмин.
Юлиан раздвинул травы и указал на древний сло
манный барельеф:
– Орибазий, вот чего я хотел!..
На барельефе была изображена древняя эллинская
феория – священное праздничное шествие афинян.
– Вот чего я хотел – этой красоты! Почему, день ото
дня, люди становятся все безобразнее? Где они, где эти
богоподобные старцы, суровые мужи, гордые отроки,
чистые жены в белых развевающихся одеяниях? Где эта
сила и радость? Галилеяне! Галилеяне! Что вы сделали?..
Глазами, полными бесконечной грусти и любви, он
смотрел на барельеф, раздвинув густые травы.
– Юлиан, – спросил Орибазий тихо, – ты веришь
Максиму?
– Верю.
– Во всем?
– Что ты хочешь сказать?
Юлиан поднял на него удивленные глаза.
– Я всегда думал, Юлиан, что ты страдаешь той же
самой болезнью, как и враги твои, христиане.
– Какою?
-
-
253
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Верою в чудеса.
Юлиан покачал головой:
– Если нет ни чудес, ни богов, вся моя жизнь безу
мие. Но не будем говорить об этом. А за мою любовь
к обрядам и гаданиям древности не суди меня слиш
ком строго. Как тебе это объяснить, не знаю. Старые,
глупые песни трогают меня до слез. Я люблю вечер
больше утра, осень – больше весны. Я люблю все ухо
дящее. Я люблю благоухание умирающих цветов. Что
же делать, друг мой?
Таким меня создали боги. Мне нужна эта сладкая
грусть, этот золотистый и волшебный сумрак. Там,
в далекой древности, есть что-то несказанно прекрас
ное и милое, чего я больше нигде не нахожу. Там – сияние вечернего солнца на пожелтевшем от старости
мраморе. Не отнимай у меня этой безумной любви
к тому, чего нет! То, что было, прекраснее всего, что
есть. Над моею душою воспоминание имеет большую
власть, чем надежда.
Он умолк и задумчиво, с нежной улыбкой, смотрел
вдаль, опираясь головой на уцелевшую колонну с неж
ной капителью, похожей на сломанную белую лилию;
на ней уже потух последний луч.
– Ты говоришь, как художник, – ответил Орибазий.
– Но грезы поэта опасны, когда судьбы мира в руках его.
Тот, кто царствует над людьми, не должен ли быть
больше, чем поэт?
– Что может быть больше?
– Создатель новой жизни.
– Новое, новое! – воскликнул Юлиан. – Право,
я иногда боюсь вашего нового! Оно кажется мне хо
-
-
-
-
-
-
254
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
лодным и жестоким, как смерть. Я говорю тебе, в старом – мое сердце! Галилеяне тоже ищут нового, попирая древние святыни. Верь мне – новое только
в старом, но не стареющем, в умершем, но бессмерт
ном, в поруганном – в прекрасном!
Он поднялся во весь рост, с бледным и гордым ли
цом, с горящими глазами:
– Они думают – Эллада умерла! Вот, со всех концов
света, черные монахи, как вороны, слетаются на белое
мраморное тело Эллады и жадно клюют его, как па
даль, и веселятся, и каркают: «Эллада умерла!» Но Эллада не может умереть. Эллада – здесь, в наших сердцах. Эллада – богоподобная красота человека на земле.
Она проснется – и горе тогда галилейским воронам!
– Юлиан, – проговорил Орибазий, – мне страшно
за тебя: ты хочешь совершить невозможное. Живого
тела вороны не клюют, а мертвые не воскресают. Ке
сарь, что, если чудо не совершится?
– Я ничего не боюсь: гибель моя будет торжеством
моим, – воскликнул император с такою радостью,
что Орибазий невольно содрогнулся, как будто чудо
готово было совершиться. – Слава отверженным, сла
ва побежденным!
– Но перед тем, чтобы погибнуть, – прибавил он
с высокомерной улыбкой, – мы еще поборемся! Я хо
тел бы, чтобы враги мои были достойны моей ненависти, а не презрения. Воистину люблю я врагов моих за
то, что могу побеждать их. В сердце моем Дионисова
радость. Ныне восстает древний титан и разрывает
цепи, и еще раз Прометеев огонь зажигается на земле.
Титан – против Галилеянина. Вот я иду, чтобы дать
-
-
-
-
-
-
255
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
людям такую свободу, такое веселие, о каких они
и мечтать не дерзали. Галилеянин, царство твое исчеза
ет, как тень. Радуйтесь, племена и народы земные.
Я – вестник жизни, я – освободитель, я – Антихрист!
III
В соседнем монастыре, с наглухо запертыми ставнями и воротами, раздавались моления иноков; из дали доносился гул вакхического веселья: чтобы за глушить его,
монахи соединяли голоса в жалобный вопль.
«Вскую, Боже, отринул еси до конца, разгневася
ярость Твоя на овцы пажити Твоея».
«Положил еси нас в пререкание и поношение соседом
нашим, в притчу во языцех, в поругание всем человеком».
Новый, неожиданный смысл принимали древние
слова пророка Даниила: «Предал еси нас, Господь,
царю отступнику, лукавейшему паче всея земли».
Поздно ночью, когда на улице все утихло, иноки ра
зошлись по кельям.
Брат Парфений не мог уснуть. У него было бледное,
ласковое лицо; когда он говорил с людьми, – в больших
чистых, как у молодой девушки, глазах его выражалось
печальное недоумение; он, впрочем, говорил мало, не
внятно, как будто с тяжелым усилием, и притом почти
всегда такое детское, не ожиданное, что его не могли
слушать без улыбки; порой беспричинно смеялся, и ког
да суровые монахи спрашивали: – «чего зубы скалишь,
дьявола тешишь?» – объяснял им робко, что смеется
«собственным мыслям»; – это еще более убеждало всех,
что он юродивый.
-
-
-
256
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Но брат Парфений обладал великим искусством –
расписывал заглавные буквы книг хитрыми узорами.
Искусство его доставляло не только деньги, но почет
и славу монастырю, даже в отдаленных землях. Сам он
этого не знал, и если бы даже мог понять, что значит
людская слава, то скорее испугался бы, чем обрадовался.
Живопись, которая иногда стоила ему тяжелого
труда, так как мельчайшие подробности доводил он до
последних пределов совершенства, – считал не рабо
той, а отдыхом.
Не говорил «я пойду работать», а всегда просил на
стоятеля Памфила, старика, нежно его любившего:
«отче, благослови отдохнуть».
Окончив какую-нибудь подробность, тончайший за
виток рисунка, хлопал в ладоши и хвалил себя. Так любил уединение и тишину ночи, что научился работать
даже при огне; краски выходили странные, но это не
вредило сказочным узорам. В маленькой келейке с на
висшими сводами Парфений зажег глиняную лампадку
и поставил ее на полку, рядом с баночками, тонкими
кистями, ящиками для красок, для киновари, для жид
кого серебра и золота. Перекрестился, осторожно обмакнул кисть и начал выводить хвосты двух павлинов на
челе заглавного листа; золотые павлины на изумрудном
поле пили из бирюзового ключа; они подняли клювы
и вытянули шеи, как делают птицы, когда пьют.
Кругом лежали другие пергаментные свитки с не
доконченными узорами.
Это был целый мир сверхъестественный: вокруг испи
санных страниц обвивались воздушные, волшебные строения, деревья, лозы, животные. Парфений ни о чем не ду-
-
-
-
-
-
-
-
257
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
мал, когда создавал их, но ясность и веселие сходили на
бледное лицо его. Эллада, Ассирия, Персия, Индия, и Ви
зантия, и смутные веяния будущих миров – все народы
и века простодушно соединялись в монашеском раю,
блиставшем переливами драгоценных камней вокруг за
главных букв Священного Писания.
Иоанн Креститель лил воду на голову Христа; а ря
дом языческий бог Иордан, с наклоненной амфорой,
струящей воду, любезно, как древний хозяин этих
мест, держал полотенце наготове, дабы предложить
его Спасителю после крещения.
Брат Парфений, в простоте сердца, не боялся древних
богов; они увеселяли его, казались давно обращенными
в христианство. На вершине холмов помещал он горного
бога в виде нагого юноши; когда же писал переход иудеев
через Чермное море, женщина с веслом в руке изобра
жала Море, а голый мужчина βυθος – мужского рода погречески – должен был означать Бездну, поглощающую
Фараона; на берегу сидела Пустыня, в виде печальной
женщины в тунике желто-песочного цвета.
Кое-где – в изогнутой шее коня, в складке длинной
одежды, в том, как простодушный горный бог, лежа,
опирался на локоть, или бог Иордан подавал Христу
полотенце, – сквозило эллинское изящество, красота
обнаженного тела.
В ту ночь «игра» не забавляла художника.
Всегда неутомимые пальцы дрожали; на губах не
было обычной улыбки. Он прислушался, открыл ящик
в кипарисовом поставце, вынул острое шило для пере
плетных работ, перекрестился и, заслоняя рукою пламя лампады, тихонько вышел из кельи.
-
-
-
-
-
258
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
В проходе было тихо и душно; слышалось жужжание мухи, попавшей в паутину.
Парфений спустился в церковь. Единственная лам
пада мерцала перед старинным двустворчатым образом из слоновой кости. Два крупных продолговатых
сапфира в ореоле младенца Иисуса на руках Божьей
Матери вынуты были язычниками и возвращены на
прежнее место в храм Диониса.
Черные безобразные впадины в слоновой кости, ко
торая от древности слегка тронута была желтизной,
казались Парфению язвами в живом теле, и эти ко
щунственные язвы возмущали сердце художника. –
«Господи, помоги!» – прошептал он, касаясь руки
Младенца Иисуса.
В углу церкви отыскал веревочную лестницу: иноки
употребляли ее для зажигания лампад в куполе храма.
Он взял эту лестницу и направился в узкий темный
проход, кончавшийся наружной дверью. На соломе
храпел краснощекий толстый брат-келарь, Хориций.
Парфений проскользнул мимо него, как тень. Замок
на двери отомкнулся с певучим звоном. Хориций при
поднялся, захлопал глазами и опять повалился на солому.
Парфений перелез через невысокую ограду. Улица
глухого предместья была пустынной. На небе сиял пол
ный месяц. Море шумело.
Он подошел к той стороне храма Диониса, где была
тень, и закинул вверх веревочную лестницу так, чтобы
один конец зацепился за медную акротеру на углу храма.
Лестница повисла на поднятой когтистой лапе
сфинкса.
Монах взлез на крышу.
-
-
-
-
-
259
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Где-то очень далеко запели ранние петухи, залаяла
собака. Потом опять настала тишина; только море шу
мело. Он перекинул лестницу и спустился во внутренность храма.
Здесь царствовало безмолвие. Зрачки бога, два про
зрачно голубых продолговатых сапфира, сияли страшною жизнью при месячном блеске, прямо устремленные на монаха.
Парфений вздрогнул и перекрестился.
Он взлез на жертвенник. Недавно верховный жрец,
Юлиан, раздувал на нем огонь. Ступни Парфения по
чувствовали теплоту непростывшего пепла. Он вынул
из-за пазухи шило. Очи бога сверкали близко, у самого
лица его. Художник увидел беспечную улыбку Диони
са, все его мраморное тело, облитое лунным сиянием,
и залюбовался на древнего бога.
Потом начал работу, стараясь острием шила вынуть
сапфиры. Часто рука его, против воли, щадила нежный
мрамор.
Наконец, работа была кончена. Ослепленный Дио
нис грозно и жалобно взглянул на него черными впадинами глаз. Ужас охватил Парфения: ему показалось,
что кто-то подсматривает. Он соскочил с жертвенни
ка, подбежал к веревочной лестнице, вскарабкался,
свесил ее на другую сторону, даже не закрепив, как
следует, так что, слезая с нижних ступенек, сорвался
и упал. Бледный, растрепанный, в запачканной одежде,
но все-таки крепко сжимая сапфиры в руке, бросился
он, как вор, через улицу к монастырю.
Привратник не просыпался. Парфений, приотво
рив дверь, проскользнул и вошел в церковь. Взглянув
-
-
-
-
-
-
-
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]