Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист I. Смерть Богов. Юлиан Отступник
.pdf
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Пресвитер вошел в комнату больного. Император
взглянул на бледного, растерянного и дрожащего отца
Нимфидиана таким радостным, смиренным взором,
каким еще не смотрел ни на одного человека во всю
свою жизнь. Поняли, что он боится умереть и торопит
совершение таинства.
По городу искали золотой или, по крайней мере, се
ребряной купели, но не нашли; правда, был роскошный сосуд, с драгоценными каменьями, но весьма подозрительного употребления: предполагали, что он
служил для вакхических таинств бога Диониса. Пред
почли все-таки несомненную христианскую купель,
хотя старую, медную, с грубо вдавленными краями.
Купель приставили к ложу; влили теплой воды, при
чем врач-еврей хотел попробовать ее рукою; император сделал яростное движение и замычал: должно
быть, боялся он, что еврей опоганит воду.
С умирающего сняли нижнюю тунику. Сильные
молодые щитоносцы легко, как ребенка, подняли его
на руки и погрузили в воду.
Теперь он, без всякого умиления, с осунувшимся,
безжизненным лицом, смотрел широко открытыми
неподвижными глазами на ярко блестевший крест из
драгоценных камней над золотой Константиновой хо
ругвью, Лабарумом; взор был пристальный, бессмысленный, как у грудных детей, когда они смотрят на
блестящий предмет и не могут оторвать глаз.
Обряд, по-видимому, не успокоил больного; он как
будто забыл о нем. В последний раз воля вспыхнула
в глазах его, когда Евсевий опять подал ему дощечки
-
-
-
-
221
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
и стилос. Констанций не мог писать – он только вывел
первые буквы имени «Юлиан».
Что это значило? Хотел ли он простить врага или за
вещал месть?
Он мучился в продолжение трех дней. Придворные
шепотом говорили друг другу, что он хочет и не может
помереть, что это – особое наказание Божие. Впрочем,
все еще, по старой привычке, называли они умирающего
«блаженным Августом», «Святостью», «Вечностью».
Должно быть, он страдал. Мычание превратилось
в долгий, ни днем, ни ночью не прекращавшийся, хрип.
Звуки эти были такие ровные, непрерывные, что,
казалось, не могли вылетать из человеческой груди.
Придворные приходили и уходили, ожидая конца.
Только евнух Евсевий ни днем, ни ночью не поки
дал умирающего.
Сановник августейшей опочивальни лицом и нра
вом походил на старую, сварливую, злую и хитрую
бабу; на совести его было много злодейств: все запутан
ные нити доносов, предательств, церковных распрей
и придворных происков сходились в руках его; но, мо
жет быть, он один во всем дворце любил своего повелителя, как верный раб.
По ночам, когда все засыпали или расходились, утом
ленные видом слишком долгих страданий, Евсевий не
отходил от ложа; поправлял подушку, смачивал засыхав
шие губы больного ледяным напитком; порой становился на колени в ногах императора и, должно быть,
молился. Когда никто не видел, Евсевий, тихонько отво
рачивая край пурпурного одеяла, со слезами целовал
жалкие, бледные, окоченелые ноги умирающего Кесаря.
-
-
-
-
-
-
-
-
222
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Раз показалось ему, что Констанций заметил эту ласку и отвечал на нее взором: что-то братское и нежное
пронеслось между этими людьми – злыми,.. несчаст
-
ными и одинокими.
Евсевий закрыл глаза императору и увидал, как на
лице его, на котором столько лет было мнимое вели
-
чие власти, воцарилось истинное величие смерти.
Над Констанцием должны были прозвучать слова,
которые, по обычаю, Церковь возглашала перед опу
-
сканием в могилу останков римских императоров:
«Восстань, о, царь земли – гряди на зов Царя царей,
да судит Он тебя».
XXIII
Недалеко от горных теснин Суккос, на границе
между Иллирией и Фракией, в буковом лесу, по узкой
дороге, ночью, шли два человека. То были император
Юлиан и волшебник Максим.
Полная луна сияла в ясном небе и странным светом
озаряла осеннее золото и пурпур листьев. Изредка,
с шелестом, падал желтый лист. Веяло особенной сы
ростью, запахом поздней осени, невыразимо сладостным, свежим и, вместе с тем, унылым, напоминающим
смерть. Мягкие сухие листья шуршали под ногами
путников. Кругом в тихом лесу царило пышное похо
ронное великолепие.
– Учитель, – проговорил Юлиан, – отчего нет у меня
божественной легкости жизни – этого ве селья, которое
делает такими прекрасными мужей Эллады?
– Ты не эллин!
-
-
223
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Юлиан вздохнул.
– Увы! Предки наши – дикие варвары, мидийцы. В
жилах моих тяжелая, северная кровь. Я не сын Эллады…
– Друг, Эллады никогда не было, – промолвил Мак
сим, со своей обычной, двусмысленной улыбкой.
– Что это значит?
– Не было той Эллады, которую ты любишь.
– Вера моя тщетна?
– Верить, – отвечал Максим, – можно только в то,
чего нет, но что будет. Твоя Эллада будет, будет царство
богоподобных людей.
– Учитель, ты обладаешь могучими чарами – осво
боди мою душу от страха!
– Перед чем?
– Не знаю… Я с детства боюсь, боюсь всего: жизни,
смерти, самого себя, тайны, которая везде, – мрака.
У меня была старая няня Лабда, похожая на Парку; она
мне рассказывала страшные предания о доме Флавиев:
она запугала меня. Глупые бабьи сказки все звучат с тех
пор в ушах моих по ночам, когда я один; глупые, страш
ные сказки погубят меня… Я хочу быть радостным, как
древние мужи Эллады, – и не могу! Мне кажется ино
гда, что я трус. – Учитель! Учитель! Спаси меня. Освободи меня от этого вечного мрака и ужаса!
– Пойдем. Я знаю, что тебе нужно, – произнес
Максим торжественно. – Я очищу тебя от галилейско
го тлена, от тени Голгофы лучезарным сиянием Митры;
я согрею тебя от воды Крещения горячею кровью Бога
Солнца. О, сын мой, радуйся, – я дам тебе великую
свободу и веселье, каких еще ни один человек не имел
на земле.
-
-
-
-
-
224
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Они вышли из лесу и вступили на узкую каменистую тропинку, высеченную в скале, над пропастью.
Внизу шумел поток. Камень иногда срывался из-под
ноги и, пробуждая грозное, сонное эхо, падал в бездну.
Снега белели на вершине Родопа.
Юлиан и Максим вошли в пещеру. Это был храм
Митры, где совершались таинства, воспрещенные
римскими законами. Здесь не было роскоши, только
в голых каменных стенах изваяны были таинственные
знаки Зороастровой мудрости – треугольники, созвез
дья, крылатые чудовища, переплетающиеся круги. Факелы горели тускло, и жрецы-иерофанты в длинных
странных одеждах двигались, как тени.
Юлиана также облекли в олимпийскую столу –
одежду с вышитыми индейскими драконами, звезда
ми, солнцами и гиперборейскими грифонами; в правую руку дали ему факел.
Максим предупредил его об установленных обряд
ных словах, которыми посвящаемый должен отвечать
на вопросы иерофанта. Юлиан, приготовляясь к мисте
рии, выучил ответы наизусть, хотя значение их должно
было открыться ему только во время самого таинства,
По ступеням, вырытым в земле, спустились в глубокую
и узкую, продолговатую яму; в ней было душно и сыро;
сверху прикрывалась она крепким деревянным помо
стом, со многими отверстиями, как в решете.
Раздался стук копыт по дереву: жрецы поставили на
помост трех черных, трех белых тельцов и одного ог
ненно-рыжего, с позолоченными рогами и копытами.
Иерофанты запели гимн. К нему присоединилось жа
лобное мычание животных, поражаемых двуострыми
-
-
-
-
-
-
-
225
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
секирами. Они падали на колени, издыхали, и помост
дрожал под их тяжестью.
Своды пещеры гудели от рева огнецветного быка,
которого жрецы называли богом Митрой.
Кровь, просачиваясь в скважины деревянного ре
шета, падала на Юлиана алой теплой росой.
Это было величайшее из языческих таинств – Тав
роболия, заклание быков, посвященных Солнцу.
Юлиан сбросил верхнюю одежду и подставил ниж
нюю белую тунику, голову, руки, лицо, грудь, все члены
под струившуюся кровь, под капли живого страшного
дождя.
Тогда Максим, верховный жрец, потрясая факелом,
произнес:
– Душа твоя омывается искупительной кровью
Бога Солнца, чистейшею кровью вечно-радостного
сердца Бога Солнца, вечерним и утренним сиянием
Бога Солнца. Боишься ли ты чего-нибудь, смертный?
– Боюсь жизни, – ответил Юлиан.
– Душа твоя освобождается, – продолжал Максим,
от всякой тени, от всякого ужаса, от всякого рабства
вином божественных веселий, красным вином буйных
веселий Митры-Диониса. – Боишься ли ты чего-ни
будь, смертный?
– Боюсь смерти.
– Душа твоя становится частью Бога Солнца, – вос
кликнул иерофант. – Митра неизреченный, неуловимый, усыновляет тебя – кровь от крови, плоть от плоти, дух от духа, свет от света. – Боишься ли ты
чего-нибудь, смертный?
-
-
-
-
-
226
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
– Я ничего не боюсь, – отвечал Юлиан, с ног до головы окровавленный. – Я – как Он.
– Прими же радостный венец. – И Максим бросил
ему острием меча на голову аканфовый венок.
– Только Солнце – мой венец!
Растоптал его ногами и, в третий раз, подымая руки
к небу, воскликнул:
– Отныне и до смерти, только Солнце – мой венец!
Таинство было кончено. Максим обнял посвященного.
На губах старика скользила все та же двусмыслен
ная, неверная улыбка.
Когда они возвращались по лесной дороге, импера
тор обратился к волшебнику:
– Максим, мне кажется иногда, что о самом глав
ном ты молчишь…
И он обернул свое лицо, бледное, с красными пят
нами таинственной крови, которую, по обычаю, нельзя было стирать.
– Что ты хочешь знать, Юлиан?
– Что будет со мною?
– Ты победишь.
– А Констанций?
– Констанция нет.
– Что ты говоришь?..
– Подожди. Солнце озарит твою славу.
Юлиан не посмел расспрашивать. Они молча верну
лись в лагерь.
В палатке Юлиана ожидал вестник из Малой Азии.
То был трибун Синтула.
Он стал на колени и поцеловал край императорско
го полудаментума.
-
-
-
-
-
-
227
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Слава блаженному августу Юлиану!
– Ты от Констанция, Синтула?
– Констанция нет.
– Как?
Юлиан вздрогнул и взглянул на Максима, сохраняв
шего невозмутимое спокойствие.
– Изволением Божьего Промысла, – продолжал
Синтула, – твой враг скончался в городе Мопсукренах,
недалеко от Мацеллума.
На следующий день вечером собраны были войска.
Они уже знали о смерти Констанция.
Август Клавдий Флавий Юлиан взошел на обрыв, так
что все войска могли его видеть, – без венца, без меча
и брони, облеченный только в пурпур с головы до ног;
чтобы скрыть следы крови, которую не должно было
смывать, пурпур натянут был на голову, падал на лицо.
В этой странной одежде походил он скорее на пер
восвященника, чем на императора.
За ним, по склону Гама, начинаясь с того обрыва,
где он стоял, краснел увядающий лес; над самой голо
вой императора пожелтевший клен в голубых небесах
шелестел и блестел, как золотая хоругвь.
До самого края неба распростиралась равнина Фра
кийская; по ней шла древняя римская дорога, выложенная широкими плитами белого мрамора, – ровная, залитая солнцем, как будто триумфальная, бежала
она до самых волн Пропонтиды, до Константинополя,
второго Рима.
Юлиан смотрел на войско. Когда легионы двига
лись, по медным шлемам, броням и орлам, от заходя-
-
-
-
-
-
228
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
щего солнца, вспыхивали багровые молнии, концы копий над когортами теплились, как свечи.
Рядом с императором стоял Максим. Наклонив
шись к уху Юлиана, шепнул ему:
– Смотри, какая слава! Твой час пришел. Не медли!
Он указал на христианское знамя, Лабарум, Священ
ную хоругвь, сделанную для римского воинства по образу
того огненного знамени, с надписью Сим победиши, ко
торое Константин Равноапостольный видел на небе.
Трубы умолкли. Юлиан произнес громким голосом:
– Дети мои! Труды наши кончены. Благодарите
олимпийцев, даровавших нам победу.
Слова эти расслышали только первые ряды войска, где
было много христиан; среди них произошло смятение.
– Слышали? Не Господа благодарит, а богов олим
пийских, – говорил один солдат.
– Видишь – старик с белой бородой? – указывал
другой товарищу.
– Кто это?
– Сам дьявол в образе Максима-волхва: он-то и со
блазнил императора.
Но отдельные голоса христианских воинов были
только шепотом. Из дальних когорт, стоявших сзади,
не расслышавших слов Юлиана, подымался востор
женный крик:
– Слава божественному августу, слава, слава!
И все громче и громче, с четырех концов равнины,
покрытой легионами, подымался крик:
– Слава! Слава! Слава!
Горы, земля, воздух, лес дрогнули от голоса толпы.
-
-
-
-
-
-
229
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Смотрите, смотрите, наклоняют Лабарум, – ужа-
сались христиане.
– Что это? Что это?
Древнюю военную хоругвь, одну из тех, которые
были освящены Константином Великим, – склонили
к ногам императора.
Из лесу вышел солдат-кузнец, с походной жаров
ней, закоптелыми щипцами и котелком, в котором носили олово; все это, с неизвестной целью, приготовлено
было заранее.
Император, бледный, несмотря на отблеск пурпура
и солнца, сорвал с древка Лабарума золотой крест
и монограмму Христа из драгоценных каменьев. Вой
ско замерло. Жемчужины, изумруды, рубины рассыпались, и тонкий крест, вдавленный в сырую землю, погнулся под сандалией римского Кесаря.
Максим вынул из великолепного ковчежца оберну
тое в шелковые голубые пелены маленькое серебряное
изваяние бога Солнца, Митры – Гелиоса.
Кузнец подошел, в несколько мгновений искусно
выправил щипцами погнувшиеся крючки на древке
Лабарума и припаял оловом изваяние Митры.
Прежде чем войска опомнились от ужаса, Священ
ная хоругвь Константина зашелестела и взвилась над
головой императора, увенчанная кумиром Аполлона.
Старый воин, набожный христианин, отвернулся
и закрыл глаза рукою, чтобы не видеть этой мерзости.
– Кощунство! – пролепетал он, бледнея.
– Горе! – шепнул третий на ухо товарищу. – Импе
ратор отступил от церкви Христовой.
-
-
-
-
-
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]