Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист I. Смерть Богов. Юлиан Отступник
.pdf
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
вое злодеяние – убийство молодого героя, сына Константина Великого, Криспа.
Город, населенный солдатами, казался унылым захо
лустьем. Бесконечные казармы выстроены были в казенном вкусе времен Диоклитиана. На крышах лежал
снег; ветер завывал в пустых улицах; море шумело.
Галла отвезли в одну из казарм.
Посадили против окна, так что резкий зимний свет
падал ему прямо в глаза. Самый опытный из сыщиков
императора, Евсевий, маленький, сморщенный и лю
безный старичок, с тихим, вкрадчивым голосом, как
у исповедника, то и дело потирая руки от холода, начал
допрос. Галл чувствовал смертельную усталость; он го
ворил все, что Евсевию было угодно; но при слове «государственная измена» – побледнел и вскочил:
– Не я, не я! – залепетал он глупо и беспомощно.
Это Константина, все – Константина… Без нее ничего
бы я не сделал. Она требовала казни Феофила, Домити
ана, Клематия, Монтия и других. Видит Бог, не я… Она
мне ничего не говорила. Я даже не знал…
Евсевий смотрел на него с тихой усмешкой:
– Хорошо, – проговорил он, – я так и донесу импе
ратору, что его собственная сестра Константина, супруга бывшего цезаря, виновата во всем. Допрос кончен. Уведите его, – приказал он легионерам.
Скоро получен был смертный приговор от импера
тора Констанция, который счел за личную обиду обвинение покойной сестры своей во всех убийствах, совершенных в Антиохии.
Когда цезарю прочли приговор, он лишился чувств
и упал на руки солдат. Несчастный до последней мину
-
-
-
-
-
-
-
101
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ты надеялся на помилование. И теперь еще думал, что
ему дадут, по крайней мере, несколько дней, несколь
ко часов на приготовление к смерти. Но ходили слухи,
что солдаты фиванского легиона волнуются и замыш
ляют освобождение Галла. Его повели тотчас на казнь.
Было раннее утро. Ночью выпал снег и покрыл чер
ную липкую грязь. Холодное, мертвое солнце озаряло
снег; ослепительный отблеск падал на ярко-белые шту
катуреные стены большой залы в казармах, куда привезли Галла.
Солдатам не доверяли: они почти все любили и жа
лели его. Палачом выбрали мясника, которому случалось на площади Пола казнить истрийских воров
и разбойников.
Варвар не умел обращаться с римским мечом
и принес широкий топор, вроде двуострой секиры, ко
торым привык на бойне резать свиней и баранов. Лицо
у мясника было тупое, красивое и заспанное; родом он
был славянин. От него скрыли, что осужденный – це
зарь, и палач думал, что ему придется казнить вора.
Галл перед смертью сделался кротким и спокой
ным. Он позволял с собою делать все, что угодно, с бессмысленной улыбкой; ему казалось, что он маленький
ребенок: в детстве он тоже плакал и сопротивлялся,
когда его насильно сажали в теплую ванну и мыли,
а потом, покорившись, находил, что это приятно.
Но, увидев, как мясник, с тихим звоном водит ши
роким лезвием топора, взад и вперед, по мокрому точильному камню, задрожал всеми членами.
Его отвели в соседнюю комнату; там цирюльник
тщательно, до самой кожи, обрил его гладкие золоти
-
-
-
-
-
-
-
-
-
-
102
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
стые кудри, красу и гордость молодого цезаря. Возвращаясь из комнаты цирюльника, он остался на мгновение с глазу на глаз с трибуном Скудило. Цезарь
неожиданно упал к ногам своего злейшего врага.
– Спаси меня, Скудило! Я знаю, ты можешь! Сегодня
ночью я получил письмо от солдат фиванского легиона.
Дай мне сказать им слово: они освободят меня. В со
кровищнице Мизийского храма лежат моих собственных тридцать талантов. Никто не знает. Я тебе дам. И,
еще большее дам. Солдаты любят меня… Я сделаю тебя
своим Другом, своим братом, соправителем, цезарем!..
Он обнял его колени, обезумев от надежды. И вдруг
Скудило, вздрогнув, почувствовал, как цезарь прикасает
ся губами к его руке. Трибун ни слова не ответил, неторопливо отнял руку и посмотрел ему в лицо с улыбкой.
Галлу велели снять одежду. Он не хотел развязать сан
далии: ноги были грязные. Когда он остался почти голым,
мясник начал привязывать ему руки веревкой за спину,
как он это привык делать ворам. Скудило бросился по
могать. Но, когда Галл почувствовал прикосновение пальцев его, им овладело бешенство: он вырвался из рук палача, схватил трибуна за горло обеими руками и стал
душить его; голый, высокий, он был похож на молодого,
сильного и страшного зверя. К нему подбежали сзади, от
тащили его от трибуна, связали ему руки и ноги.
В это время внизу, на дворе казарм, раздались крики
солдат фиванского легиона: «Да здравствует це
зарь Галл!» Убийцы торопились. Принесли большой деревянный обрубок или колоду, вроде плахи. Галла поставили на колени. Барбатион, Байнобаудес, Аподем
держали его за руки, за ноги, за плечи. Голову пригнул
-
-
-
-
-
-
103
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
к деревянной колоде Скудило. С улыбкой сладострастья
на бледных губах, он сильно, обеими руками упирался
в эту беспомощно сопротивлявшуюся голову, чувство
вал пальцами, похолодевшими от наслаждения, гладкую, только что выбритую кожу, еще влажную от мыла
цирюльника, смотрел с восторгом на белую, как у моло
дых девушек, жирную, мягкую шею.
Мясник был неискусный палач. Опустив топор, он
едва коснулся шеи, но удар был не верен. Тогда он во
второй раз поднял секиру, закричав Скудило:
– Не так! Правее! Держи правее голову!
Галл затрясся и завыл от ужаса протяжным, нечело
веческим голосом, как бык на бойне, которого не сумели убить с одного удара.
Все ближе и явственней раздавались крики солдат:
– Да здравствует цезарь Галл!
Мясник высоко поднял топор и ударил. Горячая
кровь брызнула на руки Скудило. Голова упала и уда
рилась о каменный пол.
В это мгновение легионеры ворвались.
Барбатион, Аподем и трибун щитоносцев броси
лись к другому выходу.
Палач остался в недоумении. Но Скудило успел
шепнуть ему, чтобы он унес голову казненного цезаря:
легионеры не узнают, кому принадлежит обезглавлен
ный труп, а иначе они могут их всех растерзать.
– Так это не вор? – пробормотал удивленный палач.
Не за что было ухватить гладко выбритую голову.
Мясник сначала сунул ее под мышку. Но это пока
залось неудобным. Тогда воткнул он ей в рот палец, за-
-
-
-
-
-
-
-
104
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
цепил и так понес ту голову, чье мановение заставляло
некогда склоняться столько человеческих голов.
Юлиан, узнав о смерти брата, подумал: «Теперь оче
-
редь за мною».
XII
В Афинах Юлиан должен был принять ангельский
чин – постричься в монахи.
Было весеннее утро. Солнце еще не всходило. Он
простоял в церкви заутреню и прямо от службы по
шел за несколько стадий, по течению заросшего платанами и диким виноградом Иллиса.
Он любил это уединенное место вблизи Афин, на
самом берегу потока, тихо шелестевшего, как шелк, по
кремнистому дну. Отсюда видны были сквозь туман
красноватые выжженные скалы Акрополя и очерта
ния Парфенона, едва тронутого светом зари.
Юлиан, сняв обувь, босыми ногами вошел в мелкие
воды Иллиса. Пахло распускающимися цветами вино
града; в этом запахе уже было предвкусие вина – так
в первых мечтах детства – предчувствие любви.
Он сел на корни платана, не вынимая ног из воды,
открыл Федра и стал читать.
Сократ говорит Федру в диалоге:
«Повернем в ту сторону, пойдем по течению Иллиса.
Мы выберем уединенное место, чтобы сесть. Не ка
жется ли тебе, Федр, что здесь воздух особенно нежен
и душист, и что в самом пении цикад есть что-то сла
достное, напоминающее лето. Но что больше всего мне
здесь нравится, это высокие травы».
-
-
-
-
-
105
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Юлиан оглянулся: все было по-прежнему – как
восемь веков назад; цикады начинали свои песни в траве.
«Этой земли касались ноги Сократа», – подумал он
и, спрятав голову в густые травы, поцеловал землю.
– Здравствуй, Юлиан! Ты выбрал славное место для
чтения. Можно присесть?
– Садись. Я рад. Поэты не нарушают уединения.
Юлиан взглянул на худенького человека в непомер
но длинном плаще, стихотворца Публия Оптатиана
Порфирия и, невольно улыбнувшись, подумал: он так
мал, бескровен и тощ, что можно поверить, будто бы
скоро из человека превратится в цикаду, как рассказы
вается в мифе Платона о поэтах.
Публий умел, подобно цикадам, жить почти без
пищи, но не получил от богов способности не чувство
вать голода и жажды: лицо его, землистого цвета, давно
уже не бритое, и бескровные губы сохраняли отпеча
ток голодного уныния.
– Отчего это, Публий, у тебя такой длинный
плащ? – спросил Юлиан.
– Чужой, – ответил поэт с философским равноду
шием, – то есть, пожалуй, и мой, да на время. Я, видишь ли, нанимаю комнату пополам с юношей Гефестионом, изучающим в Афинах красноречие: он будет
когда-нибудь превосходным адвокатом; пока-беден,
как я, беден, как лирический поэт – этим все сказано!
Мы заложили платье, посуду, даже чернильницу.
Остался один плащ на двоих.
Утром я выхожу, а Гефестион изучает Демосфена;
вечером он одевает хламиду, а я дома сочиняю стихи.
К сожалению, Гефестион высокого, я низенького ро
-
-
-
-
-
-
106
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
ста. Но делать нечего: я хожу «длинноодеянный», подобно древним троянкам.
Публий Оптатиан рассмеялся, и землистое лицо
его напомнило лицо развеселившегося похоронного
плакальщика.
– Видишь ли, Юлиан, – продолжал поэт, – я наде
юсь на смерть богатейшей вдовы римского откупщика: счастливые наследники закажут мне эпитафию
и щедро заплатят. К сожалению, вдова упрямая и здо
ровая: несмотря на усилия докторов и наследников, не
хочет умирать. А то я давно купил бы себе плащ. – По
слушай, Юлиан, пойдем сейчас со мною.
– Куда?
– Доверься мне. Ты будешь благодарен…
– Что за тайны?
– Не ленись, не спрашивай, вставай и пойдем. Поэт
не сделает зла другу поэтов. Увидишь богиню…
– Какую богиню!
– Артемиду Охотницу.
– Картину? Статую?
– Лучше картины и статуи. Если любишь красоту,
бери плащ и следуй за мной!
У стихотворца был такой забавно-таинственный
вид, что Юлиан почувствовал любопытство, встал, одел
ся и пошел за ним.
– Условие – ничего не говорить, не удивляться. А то
очарование исчезнет. Во имя Каллиопы и Эрато, до
верься мне!.. Здесь два шага. Чтобы не было скучно по
пути, я прочту начало эпитафии моей откупщице.
Они вышли на пыльную дорогу. В первых лучах
солнца медный щит Афины Промахос сверкал над ро
-
-
-
-
-
-
107
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
зовевшим Акрополем; конец ее тонкого копья теплился, как зажженная свеча, в небе.
Цикады вдоль каменных оград, за которыми жур
чали воды под кущами фиговых деревьев, пели пронзительно, как будто соперничая с охрипшим, но вдохновенным голосом поэта, читавшего стихи.
Публий Оптатиан Порфирий был человек, не лишен
ный дарования; но жизнь его сложилась очень странно.
Несколько лет назад имел он хорошенький домик,
«настоящий храм Гермеса», в Константинополе, неда
леко от Халкедонского предместья; отец торговал
оливковым маслом ОН оставил ему небольшое состоя
ние, которое позволило бы Оптатиану жить безбедно.
Но кровь в Нем кипела. Поклонник древнего эллин
ства, он возмущался тем, что называл торжеством христианского рабства. Однажды написал он вольнолюбивое стихотворение, не понравившееся императору
Констанцию. Констанций счел бы стихи за вздор; но
в них был намек на особу императора; этого он про
стить не мог. Кара обрушилась на сочинителя: домик
его и все имущество забрали в казну, самого сослали на
дикий островок Архипелага. На островке не было ни
чего, кроме скал, коз и лихорадок. Оптатиан не вынес
испытания, проклял мечты о древней римской свободе
и решился во что бы то ни стало загладить грех.
В бессонные ночи, томимый лихорадкой, написал
он на своем острове поэму в прославление императора
центонами из Виргилия: отдельные стихи древнего по
эта соединялись так, что выходило новое произведение. Этот головоломный фокус понравился при дворе:
Оптатиан угадал дух века.
-
-
-
-
-
-
-
-
108
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Тогда приступил он к еще более удивительным фокусам: написал дифирамб Констанцию стихами различной длины, так что строки образовали целые фигуры,
например, многоствольную пастушью флейту, водяной
орган, жертвенник, причем дым изображен был в виде
нескольких неравных коротеньких строчек над алта
рем. Чудом ловкости были четырехугольные поэмы, состоявшие из 20 или 40 гекзаметров; некоторые буквы
выводились красными чернилами; при соединении,
красные буквы, внутри четырехугольников, изображали
то монограмму Христа, то цветок, то хитрый узор, при
чем выходили новые строки, с новыми поздравлениями;
наконец, последние четыре гекзаметра в книге могли
читаться на 18 различных ладов, с конца, с начала, с се
редины, сбоку, сверху, снизу и так далее: как ни читай –
все выходила похвала императору.
Бедный сочинитель едва не сошел с ума от этой ра
боты. Зато победа была полная. Констанций пришел
в восторг; ему казалось, что Оптатиан затмил поэтов
древности. Император собственноручно написал ему
письмо, уверяя, что всегда готов покровительствовать
Музам. «В наш век, – заключал он не без пышности, –
за всяким, кто пишет стихи, мое благосклонное вни
мание следует, как тихое веяние зефиров». Впрочем,
поэту не возвратили имущества, дали только немного
денег, позволив уехать с проклятого острова и посе
литься в Афинах.
Здесь он вел невеселую жизнь: помощник младшего
конюха в цирке жил в сравнении с ним роскошно. По
этому приходилось сторожить по целым дням в передних тщеславных вельмож, вместе с гробовщиками, тор-
-
-
-
-
-
-
-
109
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
говцамиевреями и устроителями свадебных шествий,
чтобы получить заказ на эпиталаму, эпитафию или лю
бовное послание. Платили гроши. Но Порфирий не
унывал, надеясь, что когда-нибудь поднесет императору
такой фокус, что его простят окончательно.
Юлиан чувствовал, что, несмотря на все унижение
Порфирия, любовь к Элладе не потухала в нем. Он был
тонким ценителем древней поэзии. Юлиан охотно бе
седовал с ним.
Они свернули с большой дороги и подошли к высо
кой каменной стене палестры.
Кругом было пустынно. Два черных ягненка щипа
ли траву. У запертых ворот, где из щелей крылечных
ступеней росли маки и одуванчики, стояла колесница,
запряженная двумя белыми конями; гривы у них были
стриженые, как у лошадей на изваяниях.
За ними присматривал раб, старичок с яйцевидной
лысой головой, едва подернутой седым пухом. Стари
чок оказался глухонемым, но любезным. Он узнал Оптатиана и ласково закивал ему головой, указывая на запертые ворота палестры.
– Дай кошелек на минуту, – сказал Оптатиан спут
нику. – Я возьму динарий или два на вино этому старому шуту.
Он бросил монету, и с раболепными ужимками
и мычанием немой открыл перед ними дверь.
Они вошли в полутемный длинный перистиль.
Между колоннами виднелись ксисты – крытые
ходы, предназначенные для упражнения атлетов; на
ксистах не было песку: они поросли травой. Друзья
вступили в широкий внутренний двор.
-
-
-
-
-
-
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]