Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист I. Смерть Богов. Юлиан Отступник
.pdf
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Любопытство Юлиана было возбуждено всей этой
таинственностью. Оптатиан вел его за руку молча.
Во второй двор выходили двери экаэдр – крытых
мраморных покоев, служивших некогда аудиториями
для афинских мудрецов и ораторов. Полевые цикады
стрекотали там, где раздавались речи славных мужей;
над сочными, как будто могильными, травами реяли
пчелы; было грустно и тихо. Вдруг откуда-то послы
шался женский голос, удар, должно быть, медного диска по мрамору, смех.
Подкравшись, как воры, спрятались они в полумраке
между колоннами, в отделении элеофезион, где древние
борцы, во время состязаний, умащались елеем.
Из-за колонн виднелась продолговатая четыреху
гольная площадь, под открытым небом, предназначавшаяся для игры в мяч и метания диска; она была усыпана, должно быть недавно, свежим ровным песком.
Юлиан взглянул и отступил.
В двадцати шагах стояла молодая девушка, совер
шенно голая. Она держала медный диск в руке.
Юлиан сделал быстрое движение, чтобы уйти, но
в глазах Оптатиана, в его бледном лице было столько
благоговения, что Юлиан понял, зачем поклонник Эл
лады привел его сюда; почувствовал, что ни одной
грешной мысли не могло родиться в душе поэта: вос
торг его был свят. Оптатиан прошептал на ухо спутнику, крепко схватив его за руку:
– Юлиан, мы теперь в древней Лаконии, девять веков
назад. Ты помнишь стихи Пропорция Ludi Laconum
1
Спартанские игры (лат.).
-
-
-
-
-
1
.
111
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
И он зашептал ему чуть слышным вдохновенным
шепотом:
Multa ttiae, Sparte, miramur jura palestrae.
Sed mage virginei tot bona gymnasii;
Quod non infames exerceret corpore ludos
Inter luctantes nuda puella viros.
«Спарта, дивимся мы многим законам твоих гим-
настических игр, но более всех – девственной палестре: ибо твои нагие девы, среди мужей-борцов, предаются не бесславным играм».
– Кто это? – спросил Юлиан.
– Не знаю, я не хотел узнавать…
– Хорошо. Молчи.
Теперь он смотрел прямо и жадно на метательницу
диска, уже не стыдясь и чувствуя, что не должно, не
мудро стыдиться.
Она отступила на несколько шагов, наклонилась и,
выставив левую ногу, закинув правую руку с диском,
сильным движением размахнулась и так высоко
подбросилa медный круг, что он засверкал на восходя
щем солнце и, падая, звонко ударился о подножие
дальней колонны, Юлиану казалось, что перед ним –
древний Фидиес мрамор.
– Лучший удар! – сказала двенадцатилетняя девоч
ка в блестящей тунике, стоявшая у колонны.
– Мирра, дай диск, – проговорила метательница.
Я могу выше, увидишь! Мероэ, отойди, а то я раню
тебя, как Аполлон Гиацинта.
-
-
112
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Мероэ, старая рабыня-египтянка, судя по пестрой
одежде и смуглому лицу, приготовляла в алебастровых
амфорах благовония для купальни. Юлиан понял, что
немой раб и колесница с белыми конями принадле
жат этим любительницам древних игр.
Кончив метание диска, взяла она от бледной черно
окой Мирры изогнутый лук, колчан и вынула длинную
оперенную стрелу. Девушка метила в черный круг, слу
живший целью на противоположном конце вфебэона.
Тетива зазвенела; стрела порхнула со свистом и удари
лась в цель; потом -вторая, третья.
– Артемида-Охотница! – прошептал Оптатиан.
Вдруг нежный розовый луч восходящего солнца,
скользнув между колоннами, упал в лицо и на невысо
кую, почти отроческую грудь девушки.
Отбросив стрелы и лук, ослепленная, закрыла она
лицо руками.
– Ласточки с криком проносились над палестрой
и тонули в небе.
Она открыла лицо, закинув руки над головой. Волосы
ее на концах были бледно-золотые, как желтый мед на
солнце, с более темным рыжеватым оттенком у корней.
Губы полуоткрылись с улыбкой детской радости; солнце
скользило по голому телу ниже и ниже. Она стояла, чи
стая, облеченная светом как самою стыдливой из одежд.
– Мирра, – задумчиво и медленно проговорила де
вушка, – посмотри, какое небо! Хотелось бы броситься
в него и потонуть в нем с криком, как ласточки. Пом
нишь, мы говорили, что нельзя быть людям счастливыми, потому что у них нет крыльев? Когда смотришь на
птиц, завидно… Надо быть легкой, совсем голой. Мир
-
-
-
-
-
-
-
-
-
113
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ра, – вот, как я теперь, – и глубоко, глубоко в небе,
и чувствовать, что это навсегда, что больше ничего не
будет, не может быть, кроме неба и солнца-вокруг лег
кого, голого тела!..
Вся выпрямившись, протягивая руки к небу, она
вздохнула, как вздыхают о том, что навеки утрачено.
Солнце опускалось ниже и ниже; но достигло ее бе
дер уже пламеневшею ласкою. Тогда девушка вздрогнула, и ей сделалось стыдно, словно кто-то живой
и страстный увидел ее наготу: она заслонила одной ру
кой грудь, другой – чресла вечным, стыдливым движением, как Афродита Книдская.
– Мероэ, одежду, Мероэ! – вскрикнула она, огляды
ваясь большими испуганными глазами.
Юлиан не помнил, как вышел из палестры; сердце
его горело. Лицо у поэта было торжественное и груст
ное, как у человека, только что вышедшего из храма.
– Ты не сердишься? – спросил он Юлиана.
– О, нет! За что?
– Может быть, для христианина искушение?.
– Искушения не было.
– Да, да. Я так и думал. они вышли опять на пыль
ную, уже знойную дорогу и направились к Афинам.
Оптатиан продолжал тихо, как будто про себя:
– О, какие мы теперь – стыдливые и уродливые!
Мы боимся угрюмой и жалкой наготы своей, прячем
ее, потому что чувствуем себя нечистыми. А прежде! –
Ведь все это когда-то было, Юлиан! Спартанские де
вушки выходили на палестру голые, гордые, перед всем
народом. И никто не боялся искушения. Чистые смо
трели на чистых.
-
-
-
-
-
-
-
-
114
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
Они были, как дети, как боги. – И знать, что этого
больше никогда не будет, не повторится на земле ата
свобода и чистота, и радость жизни – никогда!
Он опустил голову на грудь и тяжело вздохнул. Они
вышли на улицу Треножников. Недалеко от Акрополя
друзья расстались молча.
Юлиан вошел в тень Пропилеи. Миновал Стоа Пой
килэ с картинами Парразия, изображавшими битвы
Марафона и Саламина; потом мимо маленького храма
Бескрылой Победы, приблизился к Парфенону.
Ему стоило только закрыть глаза, чтоб увидеть голое
прекрасное тело Артемиды-Охотницы; а когда он от
крывал их, мрамор Парфенона под солнцем казался
живым и золотистым, как тело богини.
И перед всеми, презирая смерть, хотелось ему об
нять руками этот мрамор, согретый солнцем, и целовать его, как живое тело.
Недалеко от него стояли два молодых человека
в темных одеждах, с бледными, строгими лицами, –
Григорий из Назианза и Василий из Цезареи. Эллины
боялись их, как самых сильных врагов; христиане на
деялись, что два друга будут великими учителями церкви. Они смотрели на Юлиана.
– Что с ним сегодня? – сказал Григорий. – Разве
это-монах? Какие движения! Как он закрывает глаза!
Какая улыбка! Неужели ты веришь в его благоче
стие, Василий?
– Я видел сам: он молился в церкви, плакал…
– Лицемерие!
– Зачем же он ходит к нам, ищет нашей Дружбы,
толкует Писание?..
-
-
-
-
-
115
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Смеется или хочет соблазнить. Не верь ему! это
Искуситель. Помни, брат мой. Римская империя пита
-
ет в сем юноше великое зло. Это – Враг!
Друзья пошли рядом, опустив глаза. Их не пленяли
ни строгие девы-кариатиды Эрехтейона, ни смеющий
ся в лазури белый храм Никэ Аптеры, ни Пропилеи,
ни Парфенон. Лица их были угрюмы. Они желали од
ного – разрушить все зти капища демонов.
Солнце бросало от монахов – Григория Назианзи
нина и Василия Цезарейского две длинные черные
тени на белый мрамор.
XIII
«Я хочу ее видеть, – думал Юлиан, – я должен
знать, кто она!» – Боги для того послали смертных
в мир, чтобы они говорили красиво.
– Чудесно! Чудесно сказано, Мамертин! Повтори,
пока не забыл: я запишу, – просил модного афинского
адвоката Мамертина друг и благоговейный поклонник
его, учитель красноречия Лампридий. Он вынул дву
створчатые восковые дощечки из кармана и заостренную стальную палочку, приготовляясь писать.
– Я говорю, – начал опять Мамертин, с жеманной
улыбкой оглядывая собеседников, возлежавших за
ужином, – я говорю: люди посланы богами.
– Нет, нет, ты не так сказал, Мамертин, – перебил
его Лампридий, – ты сказал гораздо лучше: боги посла
ли смертных.
– Ну да, я сказал: боги послали смертных в мир
только для того, чтобы они красиво говорили.
-
-
116
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
– Ты теперь прибавил «только», и вышло еще лучше: – «Только для того…» И Лампридий с благоговением записал слова адвоката, как изречение оракула.
Это был дружеский ужин, который давал недалеко
от Пирея, на вилле своей молодой и богатой воспитан
ницы Арсинои, римский сенатор Гортензий.
Мамертин в тот самый день произнес знаменитую
речь в защиту банкира Варнавы. Никто не сомневался,
что жид Варнава – плут. Но, не говоря уже о красноре
чии адвоката, он обладал таким голосом, что одна из
бесчисленных влюбленных в него поклонниц уверяла:
«Я никогда не слушаю слов Мамертина; мне не нужно
знать, что и кому он говорит; я упиваюсь только звуком
голоса; особенно, когда он замирает на конце слов, –
что-то невероятное; не голос человека, а божественный
нектар, вздохи эоловой арфы!» Хотя простые грубые
люди называли ростовщика Варнаву «кровопийцей, по
едающим имения вдов и сирот», афинские судьи с восторгом оправдали мамертинова клиента. Адвокат получил от еврея пятьдесят тысяч сестерций и за маленьким
праздником, который давался в честь его Гортензием,
был в ударе. Но он имел привычку притворяться боль
ным, требуя, чтобы его непрестанно лелеяли.
– Ах, я так устал сегодня, друзья мои, – проговорил
он жалобным голосом. – Совсем болен. Где же Арсиноя?
– Сейчас придет. Арсиноя только что получила из
музея Александрийского новый физический прибор:
она им очень занята. Но я велю позвать, – предложил
Гортензий.
– Нет, не надо, – проговорил адвокат небрежно. Не
надо. Но какой вздор! Молодая девушка – и фи зика!
-
-
-
-
117
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Что может быть общего? Еще Аристофан и Еври-
пид смеялись над учеными женщинами. И поделом!
Прихотница – твоя Арсиноя, Гортензий! Если бы она
не была так хороша, право, со своим ваянием и мате
матикой, она казалась бы…
Он не докончил и оглянулся на открытое окно.
– Что же делать? – отвечал Гортензий. – Балован
ный ребенок. Сирота – ни отца, ни матери. Я ведь
только опекун и не хочу стеснять ее ни в чем.
– Да, да…
Адвокат уже не слушал.
– Друзья мои, чувствую…
– Что такое? – проговорило несколько голосов
озабоченно.
– Чувствую… мне кажется, сквозняк!..
– Хочешь, затворим ставни? – предложил хозяин.
– Нет, не надо. Будет душно. Но я так утомил свое
горло. Послезавтра у меня опять защита. Дайте нагруд
ник и коврик под ноги. Я боюсь, что охрипну от ночной свежести.
Гефестион, молодой человек, тот самый, который
жил с поэтом Оптатианом, ученик Лампридия и сам
Лампридий бросились со всех ног, чтобы подать Ма
мертину нагрудник.
Это был красиво вышитый кусок пушистой белой
шерсти, с которым адвокат никогда не разлучался, что
бы, при малейшей опасности простуды, обертывать
им свое драгоценное горло.
Мамертин ухаживал за собою, как любовник за из
балованной женщиной. Все к этому привыкли. Он лю-
-
-
-
-
-
-
118
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
бил себя так простодушно и нежно, что и других людей заставлял любить себя.
– Нагрудник этот вышивала мне матрона Фабио
ла, – сообщил он с улыбкой.
– Жена сенатора? – спросил Гортензий.
– Да. Я расскажу вам про нее анекдот. Однажды
написал я небольшое письмецо – правда, довольно из
ящное, но, конечно, пустяк, пять строк по-гречески –
другой даме, тоже моей поклоннице, которая присла
ла мне корзину с вишнями: благодарил шутливо,
подражая слогу Плиния.
Представьте же себе, друзья мои: Фабиоле так захо
телось поскорее прочесть мое письмо и переписать
в свое собрание знаменитых писем, что она отправила
двух рабов на дорогу дорожить моего посланного.
И вот нападают на него ночью в диком ущелье: он ду
мает – разбойники, но ему не делают никакого зла,
дают денег, отнимают письмо, – и Фабиола прочла-та
ки первая и даже выучила его наизусть!
– Как же, знаю, знаю! О, это – замечательная жен
щина, – подхватил Лампридий. – Я видел сам, все твои
письма лежат у нее в резной шкатулке из лимонного
дерева, как настоящие драгоценности. Она учит их
наизусть и уверяет, что они лучше всяких стихов. Фа
биола рассуждает справедливо: «Если Александр Великий хранил поэмы Гомера в кедровом ящике, почему
же я не могу хранить писем Мамертина в лимонной
шкатулке?» – Друзья мои, эта гусиная печенка под
шафранным соусом – чудо совершенства! Советую по
пробовать. Кто ее готовил. Гортензий?
– Старший повар, Дедал.
-
-
-
-
-
-
-
-
-
119
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Слава Дедалу! Твой повар-истинный поэт.
– Любезный Гаргилиан, можно ли назвать повара
поэтом? – усомнился учитель красноречия. – Не
оскорбляешь ли ты этим божественных Муз, наших
покровительниц?
– Музы должны быть польщены, Лампридий. Я по
лагаю, что гастрономия такое же искусство, как всякое
другое. Пора оставить предрассудки!
Гаргилиан, римский чиновник из канцелярии пре
фекта, был тучный, упитанный человек, с тройным кадыком, тщательно выбритым и надушенным, с коротко
остриженными седыми волосами, сквозь которые про
свечивали багровые складки жира, с умным лицом. Он
считался уже много лет необходимым участником всех
изящных собраний в Афинах. Гаргилиан любил в жизни
только две вещи: хороший стол и хороший стиль. Гастро
номия и поэзия сливались для него в одно наслаждение.
– Положим, я беру устрицу, – говорил он, поднося
ко рту раковину своими жирными пальцами, покры
тыми громадными аметистами и рубинами.
– Я беру устрицу и глотаю…
Он проглотил, зажмурив глаза, и слегка причмокнул
верхней губой; у губы этой было особенное, лакомое
выражение: выдающаяся вперед, заостренная, изогну
тая, казалась она чем-то вроде маленького хоботка;
оценивая звучный стих Анакреона или Мосха, шеве
лил он ею так же сладострастно, как за ужином, когда
наслаждался соусом из соловьиных язычков.
– Глотаю и сейчас же чувствую, – продолжал Гарги
лиан, не торопясь, глубокомысленно, – чувствую, устрица с берегов Британии, да, а отнюдь, друзья мои, не
-
-
-
-
-
-
-
-
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]