Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист I. Смерть Богов. Юлиан Отступник
.pdf
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
А Памва, связанный, поднятый на воздух, кричал
еще радостнее:
– Избивайте, избивайте нас, римляне, – да приум
ножимся! Цепи – наша свобода, слабость – наша сила,
победа наша – смерть!
XII
Вниз по течению Оронта, в сорока стадиях от Антиохии, была знаменитая роща Дафны, посвященная
богу Аполлону.
Однажды девственная нимфа, рассказывали поэты,
бежала от преследований Аполлона с берегов Пинея
и остановилась на берегах Оронта, изнеможенная, на
стигаемая богом. Она обратилась с мольбою к матери
своей, Латоне, и та, чтобы избавить ее от объятий
Солнца, превратила в лавровое дерево – Дафну. С тех
пор Аполлон больше всех деревьев любит Дафну,
и гордой зеленью лавра, непроницаемой для лучей
солнца и все-таки вечно ими ласкаемой, обвивает лиру
и кудри свои; Феб посещает место превращения Даф
ны, густую рощу лавров в долине Оронта, и грустит
и вдыхает благовоние темной листвы, согретой, но не
побежденной солнцем, таинственной и печальной
даже в самый яркий день. Здесь люди воздвигли ему
храм и ежегодно празднуют священные торжества –
панегирии, в честь бога Солнца.
Юлиан выехал из Антиохии рано поутру, нарочно
никого не предупредив: ему хотелось узнать, помнят ли
антиохийцы священное празднество Аполлона. По до
роге мечтал он о празднестве, ожидая увидеть толпы богомольцев, хоры в честь бога Солнца, возлияния, дым
-
-
-
321
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
курений, отроков и дев, восходящих по ступеням храма,
в белой одежде – символе непорочной юности.
Дорога была трудная. С каменистых равнин Бореи
Халибенской дул порывами знойный ветер. Воздух
пропитан был едкой гарью лесного пожара, синеватой
мглою, расстилавшейся из дремучих теснин горы Ка
зия. Пыль раздражала глаза и горло, хрустела на зубах.
Сквозь дымную воспаленную мглу солнечный свет ка
зался мутно-красным, болезненным.
Но только что император вступил в заповедную рощу
Аполлона Дафнийского, благоуханная свежесть охвати
ла его. Трудно было поверить, что этот рай находится
в нескольких шагах от знойной дороги. Роща имела
в окружности восемьдесят стадий. Здесь, под непрони
цаемыми сводами исполинских лавров, разраставшихся
в течение многих столетий, царили вечные сумерки.
Император удивлен был пустынностью: ни бого
мольцев, ни жертв, ни фимиама – никаких приготовлений к празднику. Он подумал, что народ близ храма,
и пошел дальше.
Но с каждым шагом роща становилась пустыннее.
Странная тишина не нарушалась ни одним звуком,
как на покинутых кладбищах. Даже птицы не пели;
они залетали сюда редко; тень лавров была слишком
мрачной. Цикада начала было стрекотать в траве, но
тотчас умолкла, как будто испугавшись своего голоса.
Только в узкой солнечной полоске полуденные насеко
мые жужжали слабо и сонно, не смея вылететь из луча
в окрестную тень.
Юлиан выходил иногда на более широкие аллеи,
между двумя бархатистыми титаническими стенами
-
-
-
-
-
-
322
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
вековых кипарисов, кидавших черную как уголь, почти
ночную тень.
Сладким и зловещим ароматом веяло от них.
Кое-где скрытые подземные воды питали мягкий мох.
Всюду струились ключи, холодные, как только что
растаявший снег, но беззвучные, онемевшие от грусти,
как все в этом очарованном лесу.
В одном месте из щели камня, обросшего мхом,
медленно сочились светлые капли и падали одна за
другой. Но глубокие мхи заглушали их падение, капли
были безмолвны, как слезы немой любви.
Попадались целые луга дикорастущих нарциссов,
маргариток, лилий. Здесь было много бабочек, но не
пестрых, а черных. Луч полуденного солнца с трудом
пронизывал лавровую и кипарисовую чащу, делался
бледным, почти лунным, траурным и нежным, как
будто проникал сквозь черную ткань или дым похо
ронного факела.
Казалось, Феб навеки побледнел от неутешной
скорби о Дафне, которая под самыми жгучими лобза
ниями бога оставалась все такою же темною и непроницаемою, все так же хранила под ветвями своими
ночную прохладу и тень.
И всюду в роще царили запустение, тишина, слад
кая грусть влюбленного бога.
Уже мраморные, величавые ступени и столпы Даф
нийского храма, воздвигнутого во времена Диадохов,
сверкнули, ослепительно белые среди кипарисов, –
а Юлиан все еще не встречал никого.
Наконец, увидел он мальчика лет десяти, который
шел по дорожке, густо заросшей гиацинтами. Это
-
-
-
-
323
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
было слабое, должно быть, больное, дитя; странно выделялись черные глаза, с голубым сиянием, на бледном
лице древней, чисто эллинской прелести; золотые во
лосы падали мягкими кольцами на тонкую шею, и на
висках виднелись голубоватые жилки, как на слишком
прозрачных лепестках выросших в темноте цветов.
– Не знаешь ли, дитя мое, где жрецы и народ? –
спросил Юлиан.
Ребенок ничего не ответил, как будто не слышал.
– Послушай, мальчик, не можешь ли провести
меня к верховному жрецу Аполлона?
Он тихо покачал головой и улыбнулся.
– Что с тобою? Отчего не отвечаешь?
Тогда маленький красавец указал на свои губы, потом
на оба уха и еще раз, уже не улыбаясь, покачал головой.
Юлиан подумал: «Должно быть, глухонемой от
рождения».
Мальчик, приложив палец к бледным губам, смо
трел на императора исподлобья.
«Дурное предзнаменование!» – прошептал Юлиан.
И ему сделалось почти страшно, в тишине, запусте
нии и сумраке Аполлоновой рощи, с этим глухонемым
ребенком, пристально и загадочно смотревшим ему
в глаза, прекрасным, как маленький бог.
Наконец, мальчик указал императору на старичка,
выходившего из-за деревьев, в заплатанной и запачкан
ной одежде, по которой Юлиан узнал жреца. Сгорбленный, дряхлый, слегка пошатываясь, как человек, сильно
выпивший, старичок смеялся и что-то бормотал на ходу.
У него был красный нос и гладкая круглая плешь во всю
голову, обрамленная мелкими седыми кудерками, таки
-
-
-
-
-
324
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
ми легкими и пушистыми, что они, почти стоя, окружали его лысину; в подслеповатых, слезящихся глазах светилось лукавство и добродушие. Он нес довольно
большую лозниковую корзину.
– Жрец Аполлона? – спросил Юлиан.
– Я самый и есть! Имя мое Горгий. А чего тебе здесь
нужно, добрый человек?
– Не можешь ли мне указать, где верховный жрец
храма и богомольцы?
Горгий сперва ничего не ответил, только поставил
корзину на землю; потом начал усердно растирать себе
ладонью голую маковку; наконец, подпер бока обеими
руками, склонил голову набок и не без плутовства при
щурил левый глаз.
– А почему бы мне самому не быть верховным
жрецом Аполлона? – произнес он с расстановкой. –
И о каких это богомольцах говоришь ты, сын мой, –
да помилуют тебя олимпийцы!
От него разило вином. Юлиан, которому этот вер
ховный жрец казался непристойным, уже собирался
сделать строгий выговор.
– Ты, должно быть, пьян, старик!..
Горгий ничуть не смутился, только начал еще усер
днее растирать голую маковку и с еще большим плутовством прищурил глаз.
– Пьян – не пьян. Ну, а кубков пять хватил для
праздника!.. И то сказать, не с радости, а с горя пьешь.
Так-то, сын мой, – да помилуют тебя олимпийцы!..
Ну, а кто же ты сам? Судя по одежде, странствующий
философ или школьный учитель из Антиохии?
-
-
-
325
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Император улыбнулся и кивнул головой. Ему хоте-
лось выспросить жреца.
– Ты угадал. Я учитель.
– Христианин?
– Нет, эллин.
– Ну то-то же, а то много их здесь шляется, безбож
ников…
– Ты все еще не сказал мне, старик, где народ? Мно-
го ли прислано жертв из Антиохии? Готовы ли хоры?
– Жертв? Вон чего захотел! – засмеялся старичок
и так клюнул носом, что едва не упал. – Ну, брат, этого
мы давно уже не видали – со времен Константина!..
Горгий с безнадежностью махнул рукой и свистнул:
– Конечно! Люди забыли богов… Не то что жертв,
иногда не бывает у нас и горсти жертвенной муки –
лепешку богу испечь – ни зернышка ладана, ни капли
масла для лампад: ложись да помирай! Вот что, сын
мой, – да помилуют тебя олимпийцы! Все монахи от
тягали. А еще дерутся, с жиру бесятся… Песенка наша
спета! Плохие времена… А ты говоришь – не пей.
Нельзя с горя не выпить, почтенный. Если бы я не пил,
так уж давно бы повесился!..
– Неужели никто из эллинов не пришел к велико
му празднику? – спросил Юлиан.
– Никто, кроме тебя, сын мой! Я – жрец, ты – на-
род. Вот и принесем вместе жертву.
– Ты только что сказал, что у тебя нет жертвы.
Горгий с удовольствием поласкал себя по голой
маковке.
-
-
-
326
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
– Нет чужой, есть своя. Сам позаботился! Три дня мы
с Эвфорионом, – он указал на глухонемого мальчика, голодали, чтобы скопить деньги на жертву Аполлону. Гляди!
Он приподнял лозниковую крышку корзины; связанный гусь высунул голову и загоготал, стараясь вырваться.
– Хэ-хэ-хэ! Чем не жертвочка? – усмехнулся старик
с гордостью. – Гусь, хотя не молодой и не жирный,
а все-таки птица добрая, священная. Дымок от жарено
го будет вкусный. Бог и этому должен быть рад, по нынешним временам!.. До гусей боги лакомы, – прибавил
он, сощурив глаз, с лукавым и проницательным видом.
– Давно ли ты жрецом? – спросил Юлиан.
– Давненько. Лет сорок, – может быть, и больше.
– Твой сын? – указал император на Эвфориона, ко
торый смотрел все время пристально и задумчиво, как
будто желая угадать, о чем они говорят.
– Нет, не сын. Я один – ни детей, ни родных. Эвфо
рион помощник мой при богослужении.
– Кто же родители?
– Отца не знаю, да и едва ли кто-нибудь знает.
А мать – великая сивилла Диотима, много лет жив
шая при этом храме. Она не говорила ни с кем, не поднимала покрова с лица перед мужами и была целомудренна, как весталка. Когда у нее родился ребенок, мы
удивились и не знали, что подумать. Но один мудрый
столетний иерофант сказал нам…
При этом Горгий с таинственным видом заслонил
ладонью рот и прошептал на ухо Юлиану, как будто
мальчик мог услышать:
-
-
-
-
327
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Иерофант сказал, что ребенок не сын человека,
а бога, сошедшего тайно ночью в объятия сивиллы, когда
она спала внутри храма. – Видишь, как он прекрасен?
– Глухонемой – сын бога? – проговорил импера
тор с удивлением.
– Что же? – возразил Горгий. – Если бы в такие
времена, как наши, сын бога и пророчицы не был глу
хонемым, он должен бы умереть от скорби. И то видишь, как он худ и бледен…
– Кто знает? – прошептал Юлиан с грустной улыб
кой. – Может быть, ты прав, старик: в наши дни пророку лучше быть глухонемым…
Вдруг мальчик подошел к Юлиану, быстро схватил
его руку и, заглянув ему в глаза глубоким, странным
взором, поцеловал ее.
Юлиан вздрогнул.
– Сын мой! – произнес старичок с торжественной
и радостной улыбкой. – Да помилуют тебя олимпий
цы! Ты, должно быть, добрый человек. Мальчик мой
никогда не ласкается к злым и нечестивым. От мона
хов же бегает, как от чумы. Мне кажется, он видит
и слышит больше нас с тобой, только не может ска
зать. Случалось, что я заставал его одного в храме; сидит по целым часам перед изваянием Аполлона и смотрит, как будто беседует с богом…
Лицо Эвфориона омрачилось; он тихонько отошел
от них.
Горгий ударил себя по голой маковке с досадой,
встряхнулся и проговорил:
– Что это, как я с тобой заболтался! Солнце вы-
соко. Пора жертву приносить. Пойдем.
-
-
-
-
-
-
328
СМЕРТЬ БОГОВ. ЮЛИАН ОТСТУПНИК
– Подожди, старик, – молвил император, – я хотел
спросить тебя еще об одном: слышал ли ты, что ав
густ Юлиан задумал восстановить почитание древних
богов?
– Как не слышать! – Жрец покачал головой и мах
нул рукой. – Куда ему, бедняжке!.. Ничего не выйдет.
Пустое. Я говорю тебе: кончено!
– Ты веришь в богов, – возразил Юлиан, – разве
могут олимпийцы покинуть людей навсегда?
Старик тяжело вздохнул и опустил голову.
– Сын мой, – проговорил он, наконец, – ты молод,
хотя уже ранняя седина сверкает в волосах твоих и на
лбу морщины; но в те дни, когда мои белые волосы
были черными и молодые девушки засматривались на
меня, помню, однажды плыли мы на корабле недалеко
от Фессалоник и увидели с моря гору Олимп; подошва
и середина горы были в тумане, а снежные вершины
висели в воздухе и реяли, во славе неба и моря, недося
гаемые, лучезарные.
И я подумал: вот где живут боги! – и умилился душою.
Но на том же корабле был некий старец, злой шут
ник, который называл себя эпикурейцем. Он указал на
гору и молвил: «Друзья, много лет прошло с тех пор,
как путешественники взошли на вершину Олимпа.
Они увидели, что это самая обыкновенная гора, точь-вточь такая же, как другие: там нет ничего, кроме снега,
льда и камня».
Так он молвил, и слово его глубоко запало мне
в сердце, и я вспоминаю его всю жизнь…
Император улыбнулся:
-
-
-
-
329
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Старик, вера твоя детская. Если нет богов на
Олимпе, почему бы не быть им выше, в царстве вечных
Идей, в царстве духовного Света?
Горгий еще ниже опустил голову и безнадежно по
чесал себе маковку.
– Так-то оно так… А все же – кончено. Опустел
Олимп!
Юлиан посмотрел на него молча, с удивлением.
– Видишь ли, – продолжал Горгий, – ныне земля
рождает людей столь же слабых, как и жестоких; боги,
даже гневаясь, могут только смеяться над ними, – истре
блять их не стоит: сами погибнут от болезней, пороков
и печалей. Богам стало скучно с людьми – и боги ушли…
– Ты думаешь, Горгий, что род человеческий дол
жен погибнуть?
Жрец покачал головой:
– О-хо-хо, сын мой, – да спасут тебя олимпийцы! Все
пошло на убыль, все – на ущерб. Земля стареет. Реки те
кут медленнее. Цветы весной уже не так благоухают.
Недавно рассказывал мне старый корабельщик,
что, подъезжая к Сицилии, теперь нельзя уже видеть
Этну с моря на таком расстоянии, как прежде: воздух
сделался гуще, темнее; солнце потускнело… Кончина
мира приближается…
– Скажи мне, Горгий, на твоей памяти были луч
шие времена?
Старик оживился, и глаза его загорелись огнем
воспоминаний:
– Как приехал я сюда, в первые годы Константина
кесаря, – проговорил он радостно, – еще великие па
негирии совершались ежегодно в честь Аполлона.
-
-
-
-
-
-
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]