Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия науки. Учебное пособие-1
.pdf
новое научное знание с помощью исследовательских ресурсов универсального, творческого характера, прежде всего философского,
синергетического, мифологического ресурсов.
Присоединение нового Т
к имеющемуся массиву {Ò
0
Ɍ
i,
} может
i
иметь такие последствия:
x Ò
è {Ò
0
Ɍ } «сливаются» в единую непротиворечивую систему
i,
i
знаний, следуя линейному развитию научного знания;
x Ò
è {Ò
0
Ɍ } единой целостной системы знания не образуют, с
i,
i
появлением Т
массив {Ò
0
Ɍ
} + Ò0становится гетерогенным,
i,
i
противоречивым, двигаясь по пути нелинейного развития
научного знания, требующего радикального изменения его
структуры, замены господствующего экстраполяционного ядра
системы на другое ядро, с другими экстраполяционными и содержательными возможностями.
Чаще всего такая замена представляет собой углубление понимания изучаемых явлений и предметов, происходящее за счет их
включения в более широкие системы знаний, чье «ядерное» содержание обладает большими экстраполяционными возможностями.
В предельном случае интерпретация представляет собой именно
реструктуризацию системы знаний: один из поризмов, развиваясь
как структура-аттрактор, «притягивает» к себе все больше и больше
элементов за счет своих экстраполяционных возможностей, затем
«сбрасывает» господствующее ядро, замещая его собой (отработанное ядро становится либо элементом дополнения нового ядра (поризмом, элементом на периферии), либо отбрасывается данной
теоретической системой вовсе, «обнуляется»).
Особо следует подчеркнуть, что интерпретация — это не просто
наполнение какого-либо явления, понятия или теоретической системы знаний новым смыслом, естественным, эмпирическим или
семантическим. Настоящая интерпретация, способная породить
качественно новое научное знание — это глубокая структурная перестройка всей системы, это замена ядра теоретической системы,
приводящая к появлению иных экстраполяционных возможностей,
иных связей и отношений. Примером такого радикального изменения теоретической системы может служить, например, неевклидова
геометрия Лобачевского, или нахождение Клейном евклидовой модели для неевклидовых геометрий. Что представляет собой смена
ядра теоретической системы знаний? Фактически, это смена архэ —
того самого архэ, которое представлялось всегда сущностью, «господином» данной предметной области. Замена ядра — это замена
директив управления, это возникновение новые структурных и содержательных реалий, новых теоретических конструктов с другими
281
экстраполяционными возможностями и направлениями развития,
порождающими новые исследовательские проблемы.
Итак, познание как управление ресурсами в виде {Ò
Ɍ } стано-
i,
i
вится эффективным на этапе осуществления движения (экстраполяции) наличного массива старого знания {Ò
òó Ò
только после появления (проявления) этого знания. Познание
0
как управление ресурсами {Ò
массив к новому знанию Ò
других источников. Иначе говоря,{Ò
Ɍ } не в состоянии привести, этот
i,
i
без предварительного появления Ò0èç
0
Ɍ } для своего развития неса-
i,
i
Ɍ
} к новому элемен-
i,
i
модостаточны, неполны. Этот результат — обобщение теоремы Геделя о неполноте формальных непротиворечивых вполне содержательных систем. Мы можем только добавить, что неполнотой как
необходимым свойством обладают любые информационные системы, и соблюдения условий «формальность» и «непротиворечивость»
для этого вовсе не требуется. Из этого можно заключить, что в теореме Геделя речь идет не только о невозможности полной формализации системы, не только об ограниченности аксиоматического
метода, но, главное, о принципиальной бесконечности процесса
познания, о принципиальной ограниченности любых систем знаний, о бесконечном разнообразии окружающего мира, о неполноте
науки как средства постижения окружающей действительности.
Отметим, что неполнота постижения окружающей действительности проистекает не только от бесконечного ее многообразия, но и
от непрерывного ее изменения, от постоянной «несамотождественности» развивающегося мира.
Человек в качестве предметов познания всегда имеет не реальные объекты, а лишь их искусственные модели, содержание кото-
рых определяется наличным уровнем знаний {Ò
своих реальных прототипов {Ò
Ɍ
i,
i
}-модели:
Ɍ
}. В отличие от
i,
i
1) конечно-компоненты;
2) их целостность и фрагментарность — результат проецирования на мир наличного массива знаний, и поэтому в общем
случае и целостность, и фрагментарность представлены в моделях лишь частично;
3) самим выделением данного фрагмента действительности в
качестве предмета исследования модель «обрезает» многие существенные связи (модель скорее часть, чем элемент);
4) в использование модели как предмета познания имманентно
заложены аксиологические, праксеологические и другие искусственные факторы, идущие от познающего субъекта, поэтому модель
282
действительности есть определенное смешение естественного и искусственного;
5) модель не в полной мере отражает динамику развития данного предмета в силу ограниченного времени наблюдения, искусственной изоляции и стремления сознания выхватить прежде всего инвариантную, неизменную суть предмета исследования в его
модели;
6) погруженность данной модели в контекст данного дисциплинарного, общенаучного, философского, социокультурного, деятельностного и конкретно-исторического рассмотрения убеждает в том,
что в модели предмета исследования фактически нет того, что мы
пытаемся найти — там нет нового знания, поскольку оно заключено не в модели, а в реальном предмете, но он доступен научному
исследованию только в виде модели.
В модели нет того, что мы ищем, однако оно есть в реальном
предмете. А поскольку всегда исследуется модель, а не реальный
предмет, получается, что при таком порядке вещей нельзя ничего
найти. Как быть? Логично включить на этапе поиска нового знания
вместо модели реальный предмет, но как? Моделирование осущест-
вляется {Ò
Ɍ }-массивом, именно он «срезает» бесконечно-
i,
i
компонентную составляющую реального объекта, «причесывает» его
под модель. Отсюда следует необходимость снятия всех ограничений,
всех фиксаторов {Ò
Ɍ }, их обязательное исключение из процесса по-
i,
i
знания. Именно в этом заключается главная трудность, именно это
доступно не многим — выйти из традиций, из колеи.
Старый опыт, наличное знание здесь не работают, помочь могут
только воображение, фантазия, интуиция, догадка, мифоподобное
творчество, то свободное когнитивное творчество, которое самодостаточно в себе и для себя. Как ни парадоксально это звучит, но на
этапе творческого поиска нового научного знания необходимы и
востребованы не научные средства, подходы, инструменты, понятия,
методы (как было показано ранее, все это работает при получении
нового выводимого знания), скорее фантазия и воображение делают
возможным «мифологическое» творение нового знания. Не потому ли
креативность имеет общую основу и не зависит от сферы деятельности, что, будучи наработанной на одном содержательном материале, может быть перенесена на другой? [121, с. 7].
Путеводной нитью в таком научном, а фактически мифотворческом акте рождения нового знания остается только одна Ò
êàê
0
управленческая директива, и чем больше будет дистанция между
ней и наличным массивом знаний {Ò
Ɍ }, тем скорее будет постиг-
i,
i
нут смысл и содержание данной цели с помощью принципиально
283
новых средств — нового знания. Это значит, что, поставив наиболее адекватным и обоснованным образом проблему в форме Ò
0,
обозначив разрыв между наличным и желаемым знанием, в качестве
средств добывания последнего можно использовать все что угодно
(фантазию, воображение, догадку, мифотворчество), но только не
наличный массив знаний и не научные методы. В самом последнем моменте совершения самого главного своего таинства — производства нового научного знания — наука принципиально не
участвует, не является по отношению к новому научному знанию
ни его отцом, ни матерью.
Нетрудно предвидеть, скольких ученых удивит, разочарует, возмутит, расстроит, развеселит подобный результат, но помочь здесь
ничем нельзя — это теоретический вывод, результат теоретикометодологического анализа, и никуда от него не уйти. В качестве
аналогичного примера можно сослаться на поиски И. Пригожиным
закономерностей колебательного процесса математического маятника. Традиционно все исследователи учитывали в качестве области возможных движений маятника только область I (рис. 4.10),
область II почему-то автоматически всеми срезалась, а именно онато и представляет интерес для синергетики.
Ɉɛɥɚɫɬɶ II
. . .
Ɉɛɥɚɫɬɶ I
Ðèñ. 4.10. Математический маятник
как предмет синергетического исследования
С другой стороны, наш теоретический вывод весьма закономерен, поскольку с точки зрения познавательно-экстраполяционных
возможностей именно мифология неизмеримо богаче, объемней, про-
дуктивней, чем наука, обладает неизмеримо большими креативными
возможностями. Впрочем, и мифологическое творчество не следует
идеализировать, ведь миф — «это все то, что определенным образом выделено человеком (по тем или иным причинам) как нечто
значительное для него» [204, с. 162]. Такова ограниченность не
только научного, но и мифологического мировоззрения.
Необходимость и случайность — диалектическая взаимосвязь
этих понятий поможет нам разобраться с якобы случайным харак-
284
тером научного открытия. На самом деле, случайность озарения,
интуиции, догадки свидетельствует лишь о том, что причина данно-
го события — не в нем самом, а в другом. Возникает вопрос — в чем?
В той самой целостной человеческой деятельности, (1) где генерируются новые управленческие директивы, требующие от конкретного
человека нового знания для удовлетворения развивающихся потребностей, (2) где у человека только и имеется возможность взаимодействовать не с моделями, а с реальным предметным миром, ка-
ждый объект которого является бесконечно-компонентным, связанным со всем миром в целом и с каждой его частью бесчисленным множеством отношений, (3) где только и имеется возможность проверить полученное новое знание его практическим использованием для
удовлетворения определенных потребностей.
Именно деятельностная практика в самом широком ее понимании является полигоном взаимодействия человека с его естественным окружением с целью отыскания в нем дополнительных ресурсов для удовлетворения искусственного, идущего от человека — как
рационального, вырастающего из его прежней традиционной практики (включая науку), так и нерационального — воображения и
фантазии. Естественное и искусственное, сливаясь и перемешиваясь, порождают ту реальную действительность, в которую человек
погружен, в которой он пытается найти новые смыслы, новые знания, новые прочтения как окружающих предметов и их комплексов, так и себя самого.
Вполне полезны для производства нового знания могут быть и
основные приемы конструирования — «действия наоборот», «дробление — объединение», «ускорение — замедление», «увеличение —
уменьшение», «универсализация — специализация», «непрерывность — квантованность», «динамизм — статистичность», «изменение свойств», «вынесение — привнесение» [204]. В качестве примера можно привести гениальное решение Архимеда, который измерение площадей различных фигур осуществлял путем… взвешивания: великий ученый брал куски толстой бычьей кожи, вырезал из
них соответствующие фигуры, взвешивал их и таким образом находил решение, следуя которому искал затем формулу, чтобы выразить эти найденные значения через геометрические параметры самой фигуры [223].
Динамика развития научного знания — это, прежде всего и
главным образом, проблема экстерналистско-управленческая: практика взаимодействия с реальным миром вырабатывает не само новое знание, а управленческие директивы по достижению данного
нового знания для решения тех или иных актуальных задач. Впрочем, управленческие директивы могут вырабатываться только в
рамках неких дисциплинарных или общенаучных границ деятель-
285
ности ученых. В этом случае подобные директивы будут значимы
для интерналистского развития науки (в таком понимании интернализм составляет лишь часть экстернализма). В общем же случае
взаимодействие человека и реального мира порождает, генерирует
управленческие директивы в самом широком их понимании. В современной науке имеется несколько понятий, характеризующих
результаты взаимодействия человека и мира, которые в конечном
итоге оказываются элементами языковой обработки полученного
знания. На наш взгляд, их можно считать различными по своему
содержанию управленческими директивами.
Таковыми являются:
x сигнификация — знаковое кодирование реальности;
x номинация — приведение в соответствие объектов мира их
словесным комплексам;
x экспликация — введение «чистых» смыслов, значений пред-
метов, состояний безотносительно к вещной практике;
x генерализация — абстрагирование и экстраполирование су-
щественных необходимых признаков, связей, имеющих самоценный, отчужденный от предметности статус;
x категоризация — понятийное членение, таксонирование
действительности на базе информационных структур, идеальных универсалий [203, с. 217—218].
Следует особо подчеркнуть рядоположенность, этапотехнологичность перечисленных понятий. Каждое из них — определенный
этап, веха в постижении мира, они выстроены в определенный кортеж и взаимообусловлены. Исходя из содержания каждого из этих
понятий, кортеж, на наш взгляд, таков: категоризация ĺ генерали-
зация ĺ экспликация ĺ сигнификация ĺ номинация. В наиболее
«чистом» виде управленческая директива содержится именно в экспликации.
Управленческая директива о необходимости нового знания —
продукт экстернализма, но это еще не новое знание, это только директива о нем, заявка на него. После ее получения научное сообщество как организация начинает вести поиск возможностей выполне-
ния данной директивы наличным массивом знаний в виде {Ò
i,
Ɍ }.
i
И здесь принципиально возможны два варианта.
1. В наличном массиве знаний, в наличном инструментальном
обеспечении имеются все необходимые предпосылки для поиска
нового знания и выполнения выдвинутой директивы (это возможно
в том случае, если предшествующее состояние науки было как бы
«беременно» новым знанием, было готово откликнуться адекватным
образом на сформулированную управленческую директиву).
2. Наука не в состоянии в данное время решить эту исследовательскую задачу и, обладая этими исследовательскими ресурсами,
286
не может адекватно ответить на «призыв» директивы. В этом случае
ситуация «замораживается» до тех времен и возможностей, которые
подпадают под условия, сформулированные в пункте 1.
Узкоинтерналистские взгляды на познание критиковал Э. Гуссерль, призывавший вернуться назад к опыту, «спрашивать у самих
вещей». Одним из первых он понял, что абсолютизация чисто научных, прежде всего математических, форм знания задает тупиковое
направление развития науки, и выход лежит в обращении к «жизненному миру как забытому смысловому фундаменту естествознания» [92, с. 136—176]. Подобные утверждения содержатся и у Â.
Дильтея. Он отмечает, что внутренняя человеческая жизнь, ее движение, развитие представляют сложный процесс, в котором слиты
воедино и мысль, и чувство, и воля. Поэтому науки о духовной
деятельности не могут изучать жизнь духа с помощью чуждых им
понятий, таких как причинность, пространство, сила и им подобные. Не без основания В. Дильтей замечает, что в венах познающего субъекта, сконструированного Д. Локком, Д. Юмом, И. Кантом,
нет ни капли действительной крови [цит. по: 167, с. 203].
На этапе творческого постижения нового знания не место рассудку, который может действовать только в соответствии с уже известным, в соответствии с познавательными традициями. Этот этап
исключительно для разума, для фантазии, для движения «по бездорожью», в отсутствие всяких ограничений и правил, для работы
мысли без прошлого и будущего. На этом творческом этапе выключаются все «льзя» и «нельзя», здесь старых правил уже нет, а
новых еще нет, здесь нет никаких преференций и предпочтений,
здесь происходит полное отключение памяти, «выключение прошлого», все может стать всем, все во всем, все одновременно неразличимо и неотделимо, все как некий целостный познавательно-управленческий, деятельностный хаос, динамический хаос…
Но как только новое знание возникает из этого хаоса, «из ниоткуда», оно сразу же начинает поглощаться имеющимся массивом
знаний, существующими правилами и другими регулятивами человеческой деятельности. Движение «по бездорожью» прекращается,
более того, само новое знание становится элементом новой познавательной традиции, элементом цели и управления, становится новой «колеей» для познания, и в следующий раз, в поисках уже другого нового знания эта «колея» уже будет нуждаться в «отключении» при попытках его генерации.
Рассудок — закрытая, ставшая, относительно законченная,
склонная к догматизму и стремящаяся к нему сущность, разум —
принципиально открытая, становящаяся, возникающая из хаоса,
стремящаяся к безграничной свободе, к неопределенной цели, вер-
287
нее, к одновременно многим неясно осознаваемым целям сущность. Рассудок — духовный автомат, разум — сплошная неопределенность, флуктуация, фрактал, динамическая, растянутая во времени бифуркация, выражающая идею переходных состояний (определение фрактала приведено из [203, с. 217]).
Внутри рассудка — рациональность, наука, внутри разума — мифотворчество. Прав был Н.А. Бердяев, утверждавший, что поскольку
творческая фантазия проявляется более всего в мифологии, то именно
последняя оказывается эталоном и идеалом творчества, к которому
должна стремиться философия. «Сама философия свободно признается, что мир постижим лишь мифологически» [203, с. 290].
Гуссерль тоже подошел к необходимости мифологического в
попытках феноменологического описания творения принципиально
нового знания. Чего стоит феноменологическая структура времени,
различие Гуссерлем объективного и имманентного времени сознания, знаменитая точка «теперь», которая всегда дана в целостности
всего сознания — и прошлого и будущего, которая мгновенно может перейти к своей модификации от «теперь» к «не-теперь» при
полной связанности всего сознания, на основе фантазии, синкретизма, кративности и свободы в целом.
Но ведь фантазия, синкретизм, метаморфозы — все это уже
особенности мифологического сознания! Ведь это уже наш вывод о
том, что акт рождения принципиально нового творимого знания —
акт мифоподобный, мифотворческий, где феноменология фактически
используется как еще неосознаваемая мифологическая исследовательская программа!
Акт рождения нового знания, нового творимого знания — это
не наука, а мифология!
В нашем исследовании подчеркивается, что в философии науки
нужна определенная ремифологизация науки, необходимая для понимания и использования мифологического процессе рождения
нового знания.
Ремифологизацией являются, на наш взгляд, многие суперсовременные концепции, парадигмы, положения. Например, сегодня
происходит антропокосмический мировоззренческий поворот к
древним мифологическим представлениям об органической связи
человека и его сознания с окружающими природными процессами.
Такова целостная модель мира Д. Бома, так называемое семантиче-
ское пространство, где объединяется в единое целое материальная
Вселенная и сознание.
Но ведь это мифологическая особенность неотделения человека
от внешней природы! Теперь наука пришла к осмыслению единства
мира, включая аспекты сознания и его выхода за пределы соматиче-
ской капсулы, пришла к признанию отсутствия антитезы материя —
288
сознание, к их единству как комплексу (Ò, Ɍ ). Фактически это и
есть определенная ремифологизация, реальная наука сама уже к этому подошла в силу самодвижения, дрейфа к целостности; этот факт
как некая внутренняя закономерность должен быть отражен и в
философии науки, в ее исследовательских программах.
Вполне успешна в этом отношении и феноменология, которая
восстает против классического рационализма, который просто продиктовал, какой разумной должна быть теперь природа и как она
незамедлительно должна показать свои природные законы, точь-вточь совпадающие с правилами классической логики, с законами
логики открытий. Известный лозунг Гуссерля «Назад — к вещам»,
назад к фактуальности и предметности, назад к беспредпосылочности исследования, к самозаданности познаваемого — это восстановление целостности познания, нарушенной именно наукой.
МЫ не раз подчеркивали, что наука принципиально разрушает,
фрагментирует. В этом — природа науки.
Прекрасный пример разрушения наукой целостности исследуемого объекта, например, таков.
У древних греков Гармония была основным признаком природы. Поскольку сфера — самое гармоничное тело, согласно представлениям пифагорийцев именно гармония сфер у Пифагора служила свидетельством числовой природы мира и была глубоко этическим понятием, ибо душа человека была изоморфна гармонии
всего Космоса, человек и Космос были в состоянии изоморфногармонического единства. В поздней же античности и в Средневековье гармония понимается уже не так целостно, а как только числовая пропорция, пронизывающая все мировые пространство,
Космос и душу человека. У Кеплера Гармония выступает вовсе как
соотношение угловых скоростей планет при их вращении вокруг
Солнца; от преждей Гармонии не осталось и следа, одни угловые
скорости…
Хороший пример нецелостности содержится у Дерриды в его
анализе понятия «настоящее»; философ подчеркивает, что настоящее всегда не цельно и всегда предполагает наличие отсутствующего.
В этом отношении любая информация, любое знание — всегда
только некая часть текста, который сам всегда есть лишь цитата,
ибо он тоже погружен в более широкий «текст» — контекст значений, в семантику.
Ä. Áîì дает анализ этимологии понятий «фрагмент», «фрагментировать» и указывает, что их смыслами и значениями являются
слова «ломать», «разрушать». Более того, отечественный исследователь С.Д. Домников процесс исследования, процесс познания человека выводит из… обряда жертвоприношений: «Чтобы присвоить
289
мир, сделать его своим, соответственно безопасным и понятным,
необходимо расколоть, расчленить, разделить мир, словно ритуальную жертву, — а затем вновь собрать воедино» [79, с. 38].
Акт творения нового творимого знания нельзя описать рационально-доказательным и аргументированным способом (и в этом —
отражение той распространенной познавательной традиции, согласно
которой постигнуть суть акта творения нового знания невозможно).
Да, невозможно, но только оставаясь в рамках рационального, если же
воспользоваться мифологическими исследовательскими средствами:
фантазией, образностью, метафоричностью, оборотнической, эвристической логикой, то такое постижение вполне возможно. В этом
плане следует действительно признать равнозначность научного (рационального) и мифологического, соотношение между которыми
можно условно изобразить следующей схемой (рис. 4.11).
(2) — ɪɚɰɢɨɧɚɥɶɧɨɟ
(1) — ɦɢɮɨɥɨɝɢɱɟɫɤɨɟ
Ðèñ. 4.11. Взаимосвязь рационального и мифологического
Ядром рационального, его сердцевиной, производящей, генерирующей новое знание, как это ни парадоксально звучит, является
именно мифологическое. Научное творчество мифоструктурно, ми-
фоподобно; научное творчество на этапе производства невыводимого
творимого научного знания — это мифологическое мышление.
В этой связи следует отметить, что диахроническое рассмотрение
мифа и науки совершенно неправомерно, более правильно видеть
здесь синхронию, сосуществование мифологического и научного
мышления как двух уровней идеального отражения реальности.
Автор данного исследования предлагает свое образное описание
актов творения нового и гибели старого в форме небольшого ôèëî-
софского эссе (тем самым преследуется цель мифологическими средствами показать суть актов творения и гибели).
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]