Сущность христианства

и по отношению к богу: бытие бога признается до­стоверным, а то, что такое бог, каков он, признается непостижимым. Но кто так говорит, уже перестал ду­мать о загробной жизни; и он еще удерживает ее или потому, что вовсе не думает о таких вещах, или пото­му, что она еще составляет для него лишь потреб­ность сердца; но, отдаваясь всецело вещам действи­тельным, он гонит эту мысль как можно дальше от себя; его голова отрицает то, что утверждает его сердце, ведь он, несомненно, отрицает загробную жизнь, отнимая у нее те свойства, которые только и делают ее действительным и действенным объек­том для человека. Качество не отличается от бы­тия — оно и есть не что иное, как действительное бытие. Бытие, лишенное качества, есть химера, при­зрак. Бытие обусловливается качеством, а не так, будто вперед проступает бытие, а сзади плетется ка­чество. Поэтому учение о непознаваемости и неопре­делимости бога, так же как и учение о непостижимо­сти загробной жизни, не есть первоначальное христианское учение. Оба они являются скорее про­дуктами безбожия, находящегося еще под обаянием религии, или, вернее, прикрывающегося ею, и пото­му именно, что первоначально бытие бога связыва­лось с определенным представлением о боге, а бытие загробной жизни — с определенным представлением о последней. Так, христианин уверен только в суще­ствовании своего рая, того рая, который носит хри­стианский характер, и не признает рая магометан или элизиума греков. Первой достоверностью всегда бывает качество. Если качество достоверно, бытие разумеется само собой. В Hовом Завете нет таких до­казательств или общих положений, которые указы-

определенным и познаваемым. И это действительно так: я — пребывающая сущность в смене свойств, я — субстанция, соединяющая воедино настоящую и будущую жизнь. Как же я могу не знать будущей жизни? Hапротив, жизнь в этом мире представляется мне темной и непонятной, и она станет для меня яс­ной и понятной только благодаря будущей жизни; здесь я — таинственное, замаскированное существо, там спадет с меня маска, и я явлюсь таким, каков я в действительности. Поэтому утверждение, что другая, небесная жизнь, несомненно, существует, но что свойства ее здесь непостижимы, есть только про­дукт религиозного скептицизма, зависящего от абсо­лютного непонимания религии, поскольку скепти­цизм совершенно чужд ее сущности. То, из чего безбожная религиозная рефлексия делает только из­вестный символ непостижимой, но тем не менее до­стоверной вещи, было вначале, в первоначальном истинном смысле религии, не символом, а вещью, самой сущностью. Hеверие, являющееся в то же вре­мя еще верой, ставит вещь под сомнение; оно не об­ладает достаточной глубиной мысли и мужеством, чтобы прямо отрицать ее: но, подвергая сомнению, оно объявляет образ только образом или символом. Ложность и ничтожество этого скептицизма под­тверждаются историей. Кто сомневается в истинно­сти образов бессмертия, сомневается в возможности такого существования, о котором говорит вера, на­пример существования без материального, действи­тельного тела или без полового различия, вот уже скоро усомнится и в самом загробном существова­нии. Вместе с образом рушится сама вещь — именно потому, что образ и есть сама вещь.

шено в тусклые краски ржавого железа. Значение бу­дущей жизни, причина ее существования только в том и заключаются, что она очищает металл от по­сторонних, чуждых примесей, отделяет хорошее от дурного, приятное от неприятного, похвальное от не­достойного. Загробная жизнь есть свадьба, знамену­ющая союз человека со своей возлюбленной. Он дав­но уже знал свою невесту, давно томился по ней, но внешние обстоятельства, бездушная действитель­ность препятствовали ему соединиться с ней. Hа свадьбе его возлюбленная не становится другим су­ществом; иначе человек не мог бы так горячо к ней стремиться. Но теперь она принадлежит только ему, теперь она перестает быть только целью стремления и становится предметом действительного обладания. Здесь, на земле, загробная жизнь, конечно, есть толь­ко образ, но не образ далекого неведомого предмета, а портрет существа, пользующегося особой любовью и предпочтением человека. То, что человек любит, есть его душа. Язычник хранил в урнах прах дорогих мертвецов; у христианина небесное царство есть мавзолей, в который он заключает свою душу.

вую жизнь, он исключает и из другой жизни, с той только разницей, что там он освобождается от всего того, от чего здесь он только желает, и волей, благоче­стием и умерщвлением плоти старается на самом деле освободиться. Эта жизнь тяжела и мучительна для христианина, потому что здесь ему приходится бо­роться с вожделениями плоти и с искушениями дьяво­ла, и сам он обременен противоречиями.