Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Сущность христианства
.pdf
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИСТИHHАЯ...
из создателя, а наоборот: в творении только как бы
оправдывал израильтянин свой эгоизм перед судом
своего разума.
Разумеется, и израильтянин как человек, даже из
практических оснований, не мог уклониться от теоретического созерцания и преклонения перед природой. Hо, прославляя мощь и величие природы, он
только прославлял мощь и величие Иеговы. Эта
мощь Иеговы наиболее ярко проявилась в чудесных творениях, созданных им на благо Израиля.
Следовательно, прославляя эту мощь, израильтянин опять-таки имеет в виду самого себя. Он прославляет величие природы по тем же соображениям, по которым победитель преувеличивает силу
своего противника, чтобы тем в большей степени
удовлетворить свое тщеславие и еще более себя
прославить. Велика и могущественна природа, созданная Иеговой, но еще более велико и могущественно себялюбие Израиля. Ради него останавливается солнце, ради него при объявлении закона
происходит землетрясение — одним словом, ради
него изменяется все существо природы. «Вся тварь
снова свыше преобразовалась в своей природе, повинуясь особым повелениям, дабы сыны твои сохранились невредимыми» (Премудр. 19, 6). Бог, по
Филону, дал Моисею власть над всей природой,
каждая стихия повиновалась ему как владыке природы. Потребности Израиля — всесильный мировой закон, нужда Израиля — судьба мира. Иегова
есть признание Израилем святости и неизбежности
своего существования — неизбежности, перед которой бытие природы, бытие других народов исчезает в ничто. Иегова — salus populi, спасение Изра-
201
ЛЮДВИГ ФЕЙЕРБАХ
иля, в жертву которому должно быть принесено
все, стоящее на его дороге. Иегова — исключительный, монархический эгоизм, истребительный гнев
в пламенных очах мстительного Израиля; одним
словом, Иегова есть «Я» Израиля, признавшего себя
конечной целью и владыкой природы. Итак, в мощи
природы израильтянин прославляет мощь Иеговы,
а в мощи Иеговы — мощь собственного самосознания: «Слава тебе, боже! Бог — помощь наша, бог —
спасение наше!», «Иегова-бог — моя сила», «Сам
бог повиновался слову героя (Иешуа), ибо он, сам
Иегова, сражался перед Израилем», «Иегова — бог
1
войны»
.
Постепенно для отдельных умов идея Иеговы приобрела более широкое значение, и любовь его распространилась на людей вообще, как мы это, например, видим у автора книги Ионы. Но это не
характерно для израильской религии. Бог отцов,
с которым связываются самые дорогие воспоминания, древний исторический бог останется навсегда
2
основанием религии
.
Hо доказывать это формально не входит в наш
план, так как здесь мы останавливаемся только на
христианстве, то есть на почитании бога в человеке.
Впрочем, принцип такого доказательства достаточно
выражен уже и в настоящем сочинении.
1
По Гердеру.
2
Здесь необходимо заметить, что преклонение перед
мощью и величием бога вообще, так же как Иеговы, в природе является лишь преклонением перед мощью и величием природы — если и не в сознании израильтянина, то фактически (См. об этом P. Bayle, Feuerbachs Werke, 2. Aufl.,
Bd. VI, S).
202
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИСТИHHАЯ...
Глава тринадцатая
СИЛА ЧУВСТВА
ИЛИТАЙHАМОЛИТВЫ
Израиль есть историческое определение своеобразной природы религиозного сознания, причем
здесь это сознание суживалось еще национальными
интересами. Если отбросить национальную ограниченность, то получится христианская религия.
Иудей ство есть мирское христианство, а христианство — духовное иудейство. Христианская религия
есть очищенная от национального эгоизма иудейская религия и во всяком случае одновременно новая, другая религия; ведь всякая реформация, всякое
очищение религии влечет за собой ее существенное
изменение, потому что здесь даже незначительное
имеет значение. Для еврея Израиль был посредником, связующим звеном между богом и человеком;
в его отношениях к Иегове обнаруживалось его отношение к себе как Израилю. Иегова олицетворял
собой единство, самосознание Израиля, объективированное как абсолютная сущность, национальную совесть, всеобщий закон, средоточие поли-
1
тики
. Отбросьте ограниченность национального
самосознания, и вместо Израиля у вас получится человек. Израильтянин объективировал в Иегове свою
национальную сущность, а христианин объективировал в боге освобожденную от национализма человеческую, и при этом субъективно человеческую,
1
«Большая часть еврейской поэзии, которая считается ду-
ховной, носит характер политический» (Гердер).
203
ЛЮДВИГ ФЕЙЕРБАХ
сущность1. Как Израиль возводил потребности, необходимость своего существования на степень мирового закона и в силу этой необходимости обожествлял свою политическую мстительность, так
и христианин обратил в могущественные мировые
законы потребности человеческой души. Чудеса
христианства, которые так же хорошо характеризуют христианство, как чудеса Ветхого Завета — иудейство, способствуют не благу одной какой-нибудь
нации, а благу человека, но только человека, непременно верующего во Христа; ведь христианство,
становясь в противоречие с подлинным универсальным человеческим сердцем, признает человеком только христианина. Но об этом роковом ограничении будет речь ниже. В христианстве
иудейский эгоизм одухотворился в субъективность,
и цель иудейской религии — желание земного благополучия — превратилась в цель христианскую,
в стремление к небесному блаженству. Но христианская субъективность есть тот же эгоизм.
Высшее понятие, бог политической общины, народа, политика которого выражается в форме религии, есть закон, сознание закона как абсолютной божественной власти; высшее понятие, бог чуждого
мира и политики человеческого чувства есть любовь — любовь, приносящая в жертву своему возлюбленному все небесные и земные блага и сокровища,
любовь, считающая законом желание возлюбленно-
1
Субъективно человеческую потому, что человеческая
сущность, соответствующая сущности христианства, есть
сущность супранатуралистическая, исключающая природу,
тело, чувственность, которые одни только и дают нам объективный мир.
204
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИСТИHHАЯ...
го, а силой — неограниченную мощь фантазии, чудодейственную силу мысли.
Бог есть любовь, исполняющая наши желания,
наши духовные потребности; он есть осуществленное желание сердца, желание, достигшее несомненной уверенности в своем исполнении и преодолевающее преграды рассудка, опыта и внешнего мира.
Уверенность является для человека высшей силой;
то, в чем он уверен, кажется ему сущим, божественным. Бог есть любовь; это изречение, высшее изречение христианства, есть только выражение самоуверенности человеческого сердца, уверенности
в себе как в исключительно полномочной, то есть
божественной, силе, выражение уверенности в том,
что заветные сердечные желания человека абсолютно ценны и истинны, что человеческое чувство не
ограничено и не имеет в мире противовеса, что целый мир, со всем его великолепием и блеском, есть
ничто в сравнении с человеческой душой
1
. Бог есть
любовь; значит, чувство есть бог человека, бог —
безоговорочно абсолютное существо. Бог есть объективированная сущность чувства, неограниченное,
чистое чувство; он есть вожделение человеческого
1
«Hет ничего, чего не мог бы ожидать добрый и праведный человек от божественной благости; верующий в бога может надеяться на все блага, какие только нужны человеческому существу, на все вещи, каких еще не видел глаз, не
слышало ухо и не постигал человеческий рассудок, ведь бесконечную надежду неизбежно питают те, кто верует, что существо бесконечной благости и всемогущества печется о человеческих делах и что души наши бессмертны. И такую
надежду ничто не может ни поколебать, ни уничтожить, если
только не предаваться порокам и не вести нечестивой жизни» (Кэдворт, «Syst. Intellect.», cap. 5, sect. 5, par. 27).
205
ЛЮДВИГ ФЕЙЕРБАХ
сердца, обращенное в определенное блаженное бытие. Бог есть безотносительное всемогущество чувства, себе внимающая молитва, внемлющая себе
душа, эхо наших стенаний. Скорбь просится наружу.
Артист невольно берется за лютню, чтобы излить
свое горе в ее звуках. Его грусть рассеивается, когда
он доводит его до своего слуха и объективирует; тяжесть спадает с его сердца, когда он сообщает свое
горе воздуху и делает его общей сущностью. Но природа не внемлет жалобам человека — она безучастна к его страданиям. Поэтому человек отворачивается от природы и видимых предметов вообще — он
обращается внутрь себя, чтобы скрыться от равнодушных сил и найти сочувствие к своим страданиям.
Здесь он открывает свои тяжелые тайны, здесь облегчает он свое угнетенное сердце. Это облегчение
сердца, эта высказанная тайна, это обнаруженное
душевное страдании есть бог. Бог есть слеза любви,
пролитая в глубоком уединении над человеческими
страданиями. «Бог есть невыразимый вздох, скрытый в глубине душ»
1
— вот наиболее замечательное,
глубокое, истинное выражение христианской мистики.
Сокровеннейшая сущность религии открывается
в простейшем религиозном акте — молитве. Этот
акт имеет, если не большее, то по крайней мере такое же значение, как догмат воплощения, хотя религиозное умозрение и усматривает в нем величайшую
тайну. Но здесь имеется в виду не сытая молитва эгоистов, произносимая до и после еды, а скорбная мо-
1
Себастиан Франк фон Верд в «Zinkgrefs Apophthegmata
deutscher Nation».
206
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИСТИHHАЯ...
литва, молитва безутешной любви, молитва, зарождающаяся в отчаянии и кончающаяся в блаженстве.
В молитве человек обращается к богу на «ты», то
есть громко и открыто объявляет бога своим вторым
«Я»; он открывает богу как ближайшему, самому доверенному существу, свои сокровеннейшие помыслы, свои тайные желания, которые он не решается
высказать вслух. Он выражает эти желания в надежде, в уверенности, что они будут исполнены. Как мог
бы он обратиться к существу, не внимающему его жалобам? Следовательно, молитва есть желание серд-
1
ца, выраженное с уверенностью в его исполнении
,
а существо, исполняющее эти желания, есть не что
иное, как внемлющее себе, одобряющее себя, безусловно себя утверждающее человеческое сердце. Человек, который не может отрешиться от реального
представления о мире, от представления о том, что
все имеет связь и естественную причину, что всякое
желание достигается только, когда оно стало целью,
при помощи соответствующих средств, — такой человек не молится; он только работает, он обращает
1
Было бы слабым возражением, если б кто сказал, что
бог исполняет только те желания и просьбы, которые исходят во имя его или в интересах церкви христовой, словом,
только те желания, которые согласуются с его волею; ведь
воля божия есть воля человека, или, лучше, богу принадлежит сила, а человеку — воля. Бог делает человека блаженным, а человек хочет быть блаженным. То или другое единичное желание может, конечно, остаться неисполненным,
но это не имеет большого значения, если только род, существенная тенденция в общем приемлются. Поэтому благочестивый человек, молитва которого осталась неисполненной, утешает себя тем, что исполнение ее не было бы для
него спасительно. См., например, «Oratio de precatione»,
в «Declamat. Melanchthonis», G. III.
207
ЛЮДВИГ ФЕЙЕРБАХ
осуществимые желания в цели реальной деятельности; а остальные желания, признаваемые им за субъективные, он или отрицает совершенно, или рассматривает только как субъективные, благочестивые
желания. Одним словом, он обусловливает свои желания представлением необходимости и ограничивает свое существо миром, членом которого он себя
считает. В молитве же, напротив, человек отрешается от мира и вместе с ним — от всяких мыслей о посредниках, зависимости и печальной необходимости; свои желания, движения своего сердца он
превращает в объекты независимого, всемогущего,
абсолютного существа, то есть утверждает их без
всяких ограничений. Бог есть утверждение человеческого чувства, молитва — безусловная уверенность
человеческого сердца в абсолютном тождестве субъективного и объективного, уверенность, что сила
сердца преобладает над силой природы, что потребность сердца есть абсолютная необходимость, судьба
мира. Молитва изменяет естественный ход вещей,
она побуждает бога совершать действия, противоречащие законам природы. Молитва есть отношение
человеческого сердца к себе самому, к своей собственной сущности. В молитве человек забывает об
ограниченности своих желаний, и в этом забвении
заключается его блаженство.
Молитва есть саморасчленение человека на два существа — беседа человека с самим собой, со своим
сердцем. Действительность молитвы обусловливается ее громким, ясным, выразительным произношением. Молитва выливается из уст непроизвольно: от избытка сердца уста глаголят. Но громкая молитва
открывает только сущность молитвы; молитва по су-
208
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ИСТИHHАЯ...
ществу своему есть речь, даже когда она не произносится слух. Латинское слово oratis обозначает и то
и другое. В молитве человек откровенно высказывает
все, что его тяготит, что его близко касается; в молитве он объективирует свое сердце — в этом моральная
сила молитвы. Говорят, что сосредоточенность является условием молитвы. Но это больше чем условие.
Молитва сама до себе есть собранность, устранение
всяких отвлекающих представлений и внешних влияний, исключительное обращение к своей собственной сущности. Говорят, что только уверенная, откровенная, сердечная, искренняя молитва может помочь,
но эта помощь заключается в молитве. Религия везде — в субъективном, человеческом, подчиненном —
усматривает главное, prima cansa; так и здесь субъективные свойства кажутся ей объективной сущностью
1
молитвы
.
Только поверхностные люди могут усматривать
в молитве одно выражение чувства зависимости.
Правда, в молитве выражается зависимость, но зависимость человека от своего сердца, от своих
чувств. Кто чувствует себя только зависимым, тот
не может молиться: чувство зависимости отнимает
у него необходимые для этого охоту и мужество,
1
Из субъективных оснований молитва сообща действительнее, чем молитва отдельного лица. Общение возвышает
силу чувства, усиливает самочувствие. Чего не может сделать
один, делается сообща с другими. Чувство одного есть чувство ограниченности, а чувство общения есть чувство свободы. Поэтому люди и собираются вместе, когда им угрожают
силы природы. «Hемыслимо, — говорит Амвросий, — чтобы
молитва многих не была услышана... В чем отказывают одному, не отказывают множеству людей» (P. Paul Mezger, «Sacra
Hist. de gentis hebr. ortu». Aug. V. 1700, p. 668–69).
209
ЛЮДВИГ ФЕЙЕРБАХ
ведь чувство зависимости есть чувство необходимости. Молитва скорее коренится в безусловном, свободном от всякой принудительности сердечном доверии к тому, что его интересы служат объектом
абсолютного существа, что всемогущее, неограниченное существо, отец людей, есть существо, полное
участия, чувства, любви, что, таким образом, наиболее дорогие и святые чувства и желания человека
являются божественной истиной. Ребенок не чувствует себя зависимым от отца как отца; скорее
в отце он видит свою опору, сознание своей ценности, залог своего существования, уверенность в исполнении своих желаний. Отец обременен заботами; ребенок, наоборот, беспечен и счастлив в своем
доверии к отцу, к своему живому хранителю, который не желает ничего, кроме блага и счастья своего
ребенка. Отец делает ребенка целью, а самого
себя — средством его существования. Ребенок, просящий о чем-нибудь своего отца, обращается к нему
не как к отличному от него, самостоятельному существу, не как к господину и вообще лицу, а лишь поскольку сам отец зависит от своих отцовских чувств
и определяется любовью к своему ребенку. Просьба
есть только выражение власти ребенка над отцом,
если только здесь применимо выражение власть,
потому что власть ребенка есть не что иное, как
власть отцовского сердца. Просьба и приказание
выражаются одной и той же формой — повелительным наклонением. Просьба есть императив любви.
И этот приказ гораздо сильнее всякого приказа деспота. Любовь не повелевает; любви достаточно
сделать только намек, чтобы желание ее было исполнено; деспот должен говорить властным тоном,
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]