Сущность христианства

В высшей степени непоследовательно отвергать представление о боге, определяемом молитвой, то есть силой души, как представление недостойное, антропоморфическое. Если мы верим в существо, служащее предметом почитания, предметом молит­вы, предметом души, в существо всеведущее, пеку­щееся о нас, немыслимое без любви, верим в прови­дение, в существо любящее, руководящееся в своих поступках исключительно любовью, то, следователь­но, мы верим в существо, обладающее человеческим сердцем, если не в анатомическом, то в психологиче­ском смысле. Религиозный человек, как мы уже ска­зали, выкладывает перед богом свою душу, за исклю­чением того, что кажется ему постыдным. Христиане не приписали богу страстей, противоречащих их нравственным понятиям, но зато, не задумываясь, они приписали ему чувства любви и милосердия, что было вполне естественно. Любовь, предполагаемая религиозным человеком в боге, есть не кажущаяся и воображаемая, а настоящая, подлинная любовь. Люди любят бога, и бог любит людей; в божествен­ной любви только объективируется, утверждается любовь человеческая. Углубляясь, любовь находит в боге самое себя, свою истинность.

или обоготворенными людьми, а в христианстве дана идея истинного бога, вследствие чего соедине­ние божеского естества с человеческим получает здесь впервые особое значение и носит «умозритель­ный» характер. Юпитер превращался также и в быка; языческие превращения богов являются простым вы­мыслом. Сущность языческого бога не превосходила образа, в котором он являлся на землю, тогда как христианский бог принял на себя образ человека, не переставая в то же время быть богом, существом сверхчеловеческим. Hо это возражение опровергает­ся тем, что предпосылка христианского воплощения, как уже замечено выше, содержит в себе человече­скую сущность. Бог любит человека; кроме того, он в себе имеет сына; бог есть отец; ему не чужды чело­веческие отношения: человеческое ему близко, ему знакомо. Следовательно, и здесь сущность бога не превосходит его проявления. В воплощении религия только признает то, чего она не хочет допустить как теология, рефлектирующая над самой собой, а имен­но — что бог есть существо насквозь человеческое. Следовательно, воплощение, тайна «богочеловека» не есть мистическое сочетание противоположно­стей, не есть синтетический факт, каким его считает умозрительная философия религии, питающая осо­бую склонность ко всякого рода противоречиям, а факт аналитический — человеческое слово с чело­веческим смыслом. Если бы здесь действительно за­ключалось противоречие, то оно имело бы место до и вне воплощения; оно вытекало бы из соединения провидения, любви с божеством. Ибо если это лю­бовь истинная, то она ничем существенно не отлича­ется от нашей любви, стоит только устранить грани-