Сущность христианства

Существенным определением вочеловечившего­ся, или, что то же, человеческого, бога, то есть Хри­ста, являются страсти господни. Любовь обнаружи­вает себя в страдании. Все мысли и чувства, ближайшим образом связанные с Христом, сосредо­точиваются в понятии страдания. Бог как бог олице­творяет собой все человеческие совершенства; бог как Христос воплощает в себе все человеческие страдания. Языческие философы считали высшей, божественной деятельностью деятельность вообще, и в особенности самодеятельность разума; христиа­не считали страдание священным, приписали его самому богу. Бог как actus purus, как чистая дея­тельность, есть бог отвлеченной философии; а хри­стианский бог, Христос, passio pura, чистое страда­ние, есть высшая метафизическая идея, высшее существо сердца. Hичто не производит такого силь­ного впечатления на сердце, как страдание, а тем более страдание существа, свободного от страда­ний, возвышающегося над всяким страданием, страдание безгрешного, невинного, который пре­выше всех страданий, страдание ради блага других, страдание любви, самопожертвования. История страданий Христа сильнейшим образом трогает всякое человеческое сердце, или вообще сердце (ведь смешна попытка представить себе другое сердце, кроме человеческого), а это служит неопро­вержимым доказательством того, что здесь выража­ется, объективируется сущность сердца, что эти

за них свою душу, поступает по-божески, является

сия»

. В этом отношении Христос есть самопризна­ние человеческой чувствительности. Христианин, в противоположность языческому, в частности стои­ческому, началу с его суровой силой воли и самостоя-

тельностью, внес в сознание бога сознание собствен­ной возбудимости и чувствительности. Христианский бог не отрицает, не проклинает человеческих слабо­стей, если только они не греховны

Страдание есть высшая заповедь христианства — сама история христианства представляет историю страданий человечества. У язычников к культу богов примешивалось чувственное ликование; у христи­ан — разумеется, у древних христиан — к богослуже­нию присоединялись слезы и сердечные воздыхания. Hо как чувственному богу, богу жизни оказываются почести там, где чувственный крик радости входит в состав культа, где это чувственное ликование слу­жит чувственным определением сущности богов, вы­зывающих это ликование, так и сердечные вздохи христиан исходят из глубины сердца, из внутренней сущности их бога. Истинного человеческого бога надо искать не в боге софистической теологии, а в боге культа, у христиан — культа внутреннего. А христиане — разумеется древние христиане — счи­тали высшей формой религиозного почитания слезы, слезы раскаяния и тоски. Таким образом, слезы — чувственный апогей христианской религиозной души, в которых отражается сущность ее бога. Бог, на­ходящий удовольствие в слезах, выражает собой сущ-

зыкальная сила в человеке. Что такое был бы человек без звука? Человек, чувствующий влечение к музыке и испытывающий потребность выражать свои чув­ства в звуках и песне, неизбежно изливает в религи­озных воздыханиях и слезах сущность чувства как объективную, божественную сущность.

Отличительным признаком хозяйственности, до­мовитости, женственности является стремление соби­рать и сохранять все ценное, вместо того чтобы дове­рить его волнам забвения, случайности воспоминания, вообще предоставить самому себе. Свободный мысли­тель подвергается опасностям расточительной, рассе­янной, разнузданной жизни, а религиозный человек, связывающий все воедино, не теряется в чувственной жизни, но зато подвергается опасности реакции, ду­ховного эгоизма и корыстолюбия. Поэтому религиоз­ный человек считает безбожного или, по крайней мере, нерелигиозного человека субъективным, свое­вольным, высокомерным, дерзким, но не потому, что для одного не священно по себе то, что священно для другого, а лишь потому, что нерелигиозный человек лишь запечатлевает у себя в уме то, что религиозный ставит как предмет вне себя и над собой, благодаря чему останавливает для себя отношение формальной подчиненности. Одним словом, религиозный человек имеет свою летопись, средоточие, цель и, следователь­но, твердую почву под ногами. Hе воля как таковая, не просто знание, а лишь целесообразная деятельность, объединяющая теоретическую и практическую дея­тельность, дает человеку нравственную основу и вы-