Сущность христианства

чествами: «Здесь бог, а не человек, и не соделавший­ся человеком... Я не хочу такого бога... Христос, не обладающий в качестве отвлеченного бога человече­скими качествами, не удовлетворяет меня. Hет, друг, дай мне такого бога, который был бы подобен че­ловеку».

Человек ищет успокоения в религии, религия — его высшее достояние. Hо каким образом он мог бы обрести в боге утешение и мир, если бы бог отличал­ся от него по существу? Я не могу разделить блажен­ства того, кто существенно отличается от меня. Если его сущность отличается от моей сущности, то и его покой существенно иной, для меня это — не покой. Я не могу быть причастным его покою, если я не причастен его сущности, а как я могу быть причаст­ным его сущности, если я существенно отличаюсь от него? Все живущее обретает покой только в своей стихии, в своей собственной сущности. Следователь­но, если человек обретает успокоение в боге, то это значит, что бог — его истинная сущность, а все, в чем он искал успокоения и что считал своею сущ­ностью до сих пор, было посторонней, чуждой ему сущностью. Поэтому если человек хочет и должен обрести в боге успокоение, он должен сначала обре­сти в нем самого себя: «Кто хочет насладиться боже­ством, тот должен искать его в человечности Христа; если же ты таким путем не обретешь божества

и мое подлинное „Я“. Прежде чем явиться на свет, я уже существовал в боге»

Бог, выражающий собою только сущность разума, не удовлетворяет религии и не есть бог в смысле ре­лигиозном. Рассудок интересуется не только челове­ком, но и тем, что вне его, — природой. Рассудочный человек ради природы забывает о самом себе. Хри­стиане смеялись над языческими философами, пото­му что те думали не о себе, не о своем спасении, а ис­ключительно о вещах, им посторонних. Христианин думает только о себе. Рассудок относится с одинако­вым энтузиазмом к блохе, ко вши и к созданному по подобию божию человеку. Рассудок есть абсолютная нейтральность и тождество всех вещей и сущностей. Существованием ботаники, минералогии, зоологии, физики, астрономии мы обязаны не христианству, не религиозному воодушевлению, а энтузиазму рассуд­ка. Одним словом, рассудок есть универсальная, пан­теистическая сущность, любовь ко Вселенной; а наи­более специфическим определением религии, в особенности христианской, будет столкование ее как сущности антропотеистической, это — исключи­тельная любовь человека к самому себе, исключи­тельное самоутверждение человеческой, и притом субъективно человеческой, сущности. Ведь рассудок тоже утверждает сущность человека, но только его объективную сущность, относящуюся к предмету ради самого предмета, который изображается в нау­ке. Если человек хочет и должен найти удовлетворе­ние в религии, то его религиозным объектом должно

быть, помимо сущности рассудка, еще нечто другое, что и является истинным ядром религии.

, обращенная в абсолютную сущность собственная моральная сущность человека. Ибо мо­ральный бог требует от человека, чтобы тот был та­ким же, как он: «Бог свят, и вы должны быть святы, как бог». Бог есть собственная совесть человека, по­тому что иначе он не мог бы бояться бога, каяться пе­ред ним в своих грехах, считать его судьей своих са­мых сокровенных помыслов и побуждений.

Hо сознание нравственно совершенного существа как сознание отвлеченной, очищенной от всех чело­веческих страстей сущности не согревает нас, не за­полняет нашей внутренней пустоты, потому что мы чувствуем разрыв между нами и этим суще­ством. Это — бессердечное сознание, потому что оно обусловливается сознанием нашего личного ничто­жества и притом самого чувствительного, нрав­ственного ничтожества. Сознание всемогущества и предвечности божьей, в противоположность моей ограниченности в пространстве и времени, не при­чиняет мне боли, потому что всемогущество не обя­зывает меня быть всемогущим, а предвечность — быть вечным. Hо нравственное совершенство я могу

. Этот разлад тем мучительнее, тем ужаснее, чем больше религия противопоставляет человеку его собствен­ную истинную сущность, как другое, и притом лич­ное, существо, которое лишает грешников своей ми­лости, источника всякого спасения и блаженства, которое ненавидит и проклинает их.

Любовь есть связь, посредствующее начало меж­ду совершенным и несовершенным, греховным и безгрешным, всеобщим и индивидуальным, зако­ном и сердцем, божеским и человеческим. Любовь есть сам бог, и вне любви нет бога. Любовь делает человека богом, и бога — человеком. Любовь укре­пляет слабое и ослабляет сильное, унижает высокое и возвышает низкое, идеализирует материю и мате­риализирует дух. Любовь есть подлинное единство бога и человека, духа и природы. Любовь претворя­ет обыденную природу в дух и возвышенный дух — в природу. Любить — значит, исходя из духа, отри­цать дух и, исходя из материи, отрицать материю. Любовь есть материализм; нематериальная любовь есть нелепость. Отвлеченный идеалист, приписыва-

ющий любви стремление к отдаленному предмету, только утверждает этим, помимо своей воли, исти­ну чувственности. Hо в то же время любовь есть идеализм природы; любовь есть дух. Только любовь научает соловья искусству пения, только любовь украшает половые органы растений венком цветка. Какие чудеса творит любовь даже в нашей буднич­ной мещанской жизни! Любовь объединяет то, что разделяют вера, исповедание, предрассудок. Даже нашу аристократию любовь с немалым юмором ото­ждествляет с городской чернью. Древние мистики говорили, что бог есть высшее и в то же время самое обыкновенное существо. Это поистине относится к любви, но не к вымышленной, воображаемой — нет! — а к настоящей любви, любви, облеченной в плоть и кровь.