Сущность христианства

ру, что причастие есть ритуал, относящийся к древне­му культу человеческих жертв, что некогда вместо вина и хлеба употреблялись в пищу настоящее тело и кровь человека. Я же делаю предметом своего ана­лиза и объяснения только христианское, христиан­ством освященное значение причастия и согласно своему основному принципу признаю, что источни­ком известного догмата или института (независимо от существования его в других религиях) можно счи­тать только то значение, какое этот догмат имел в христианстве, но, разумеется, не в современном, а в древнем, истинном христианстве. Или другой историк, как, например, Люцельбергер, показывает, что легенды о чудесах Христа полны противоречий и несообразностей, что они являются позднейшими вымыслами, что, следовательно, Христос не был чу­дотворцем, вообще не был таким, каким его изобра­жает Библия. Я же, напротив, не рассматриваю вопро­са, чем был действительный, естественный Христос в отличие от вымышленного или супранатуралисти­ческого Христа. Я принимаю данного религиозного Христа, но показываю, что это сверхъестественное су­щество есть лишь продукт и объект сверхъестествен­ного человеческого чувства. Я не спрашиваю, воз- можно ли то или другое чудо или чудо вообще; я только показываю, что такое чудо, и притом не от­влеченно, а на примерах чудес, изображенных в Би­блии как действительные события, и тем самым я от­вечаю на вопрос о возможности или действительности или даже необходимости чуда; этим путем уничтожа­ется самая возможность всех этих вопросов. Таково различие между мной и антихристианскими истори­ками. Что же касается моего отношения к Штраусу

и Бруно Бауэру, в связи с которыми постоянно называ­ют и мое имя, то я тут обращу лишь внимание на раз­личие трактуемых нами вопросов — это видно уже из различия предметов, указанных в заглавиях наших сочинений. Бауэр избрал предметом своей критики евангельскую историю, то есть библейское христиан­ство, или, вернее, библейскую геологию; Штраус — христианское вероучение и жизнь Иисуса, следова­тельно, догматическое христианство или, лучше, догматическое богословие. Я же избрал своей темой христианство вообще, то есть христианскую религию, и уже как следствие ее — христианскую философию или теологию. Поэтому я цитирую главным образом только таких авторов, для которых христианство было не только теоретическим или догматическим предме­том, не только теологией, но и религией. Мой глав­ный предмет — христианство, религия как непо-

только средствами обнаружить скрытые в человеке сокровища.

крикливым и вульгарным. В этом, как и во всех моих сочинениях, я поставил себе правилом высшую яс­ность, простоту и определенность, благодаря чему эта книга может быть доступна всякому образованно- му имыслящему человеку. Но, несмотря на это, долж­ной оценки и полного понимания я могу ожидать, разумеется, только от правдивого, компетентного ученого, от такого, который стоит выше убеждений

новные мысли — хотя и не втом виде, в каком они выражены здесь и могут быть выражены при суще­ствующих отношениях, — сделаются некогда достоя­нием человечества, так как в наше время им можно только противопоставить нелепые, бессильные, про­тиворечащие истинной сущности человека иллюзии и предрассудки. Но я отнесся к своему предмету как к научному вопросу, как к объекту философии и не мог отнестись к нему иначе. Исправляя заблуждение религии, теологии и умозрения, я должен был упо­треблять их выражения и даже пускаться в метафи­зику, тогда как я, собственно, отрицаю умозрение и свожу теологию к антропологии. Моя книга заклю­чает в себе, как я уже сказал, конкретно развитое на­чало новой философии, не школьной, а человече­ской. Но так как она извлекает этот новый принцип из недр религии, то новая философия отличается от старой католической и современной протестантской схоластики тем, что ее согласие с религией не обу­словливается согласием с христианской догматикой. Будучи порождена самой сущностью религии, она носит эту истинную сущность в себе и сама по себе, как философия, является религией. Но именно эта чисто формальная особенность делает недоступным для широкой публики мой генетический труд, по­строенный в силу этого на объяснениях и доказа­тельствах.

Наконец, если некоторые мои утверждения, вы­сказанные в этой книге, покажутся читателю недо­статочно обоснованными, то я советую ему обратить­ся к моим более ранним сочинениям, в особенности к книге: П. Бейль, «К истории философии человече­ства», а также к «Философии и христианству», в них

Брукберг, 14 февраля 1843 г. Л. Ф.

Савиньи, Твестена и Неандера! Бедная Германия! У тебя хотят отнять даже твою научную славу. Под­писи стали играть роль научных доказательств и до­водов разума. Но ты не позволишь одурачить себя. Ты не забыла еще истории с августинским монахом. Ты знаешь, что истина является в мир не в блеске де­корации, не в сиянии тронов, не под звуки труб и ли­тавр, а в тишине и неизвестности, среди слез и стона. Ты знаешь, что волны всемирной истории влекут за собой низы, а не лиц «высокопоставленных», так как они поставлены слишком высоко.

В чем же заключается это существенное отличие человека от животного? Самый простой, самый об­щий и вместе с тем самый обычный ответ на этот во­прос: в сознании в строгом смысле этого слова, ибо сознание в смысле самоощущения, в смысле способ­ности чувственного различения в смысле восприя­тия и даже распознавания внешних вещей по опреде­ленным явным признакам свойственно и животным. Сознание в самом строгом смысле имеется лишь там,