Сущность христианства

ит, чтобы показать, что теология есть скрытая от са­мой себя, эзотерическая патоантропопсихология и что поэтому действительная патология, действи­тельная антропология, действительная психология имеют больше права на название теологии, чем тео­логия, которая на самом деле есть не что иное, как воображаемая психология и антропология. Но содер­жанием этого учения или созерцания должна быть не патология — и именно потому это учение есть ми­стическое и фантастическое, — а теология, теология в старом или обыкновенном смысле слова; теология должна объяснять нам сущность другого, отличного от нас существа, но вместо этого она раскрывает нашу собственную сущность и снова ее затемняет, утверждая, что она должна быть сущностью другого существа. Hе разум человеческих индивидов (это было бы слишком тривиальной истиной), а разум бога должен сперва освободиться от страстей приро­ды; не мы, а бог должен подняться из сферы смутных, неясных чувств и стремлений на высоту ясного по­знания; не в нашем способе представления, а в са­мом боге ужас ночи должен предшествовать радост­ному сознанию света — одним словом, в этом учении должна быть изображена не история развития болез­ни человечества, а история развития болезни бога, так как всякое развитие есть болезнь.

терию; чистому, отделенному от материи разуму свойственны только ясные, свободные мысли; у него нет смутных, то есть плотских, представлений, мате­риальных, возбуждающих фантазию, волнующих кровь образов. Поэтому ночь в боге говорит только о том, что бог есть не только духовное, но и матери­альное, телесное, плотское существо. Но человек яв­ляется и называется человеком не в силу своей пло­ти, а в силу своего духа; подобным образом и бог.

Однако мистическое учение выражает это лишь в смутных, неопределенных, двусмысленных обра­зах. Вместо сильного и потому точного и острого выра жения «плоть» оно употребляет неопределен­ные, отвлеченные слова: «природа» и «основание». «До бога не было ничего и вне бога нет ничего; сле­довательно, основание его бытия заключается в нем самом. Это говорят все философы, но они рассматри­вают это основание как простое понятие, не прида­вая ему ничего реального и действительного. Это ос­нование бытия бога не есть сам бог, созерцаемый абсолютно, то есть бог сущий, ибо оно есть только основание его бытия. Оно есть природа в боге, неот­делимая, но отличная от него сущность. Это отноше­ние можно по аналогии (?) объяснить отношением силы тяжести и света в природе». Но это основание есть неразумное начало в боге. «То, что является на­чалом разума (в нем самом), не может быть разум­ным». «Из этого неразумного родился разум в соб­ственном смысле. Без этого предварительного мрака не было бы реальности творения». «Эти отвлеченные понятия о боге как чистейшем акте, выставленные древней философией, так же как и понятия новой философии, которая стремится удалить бога из при-

роды, совершенно неудовлетворительны. Бог есть нечто более реальное, чем простой нравственный миропорядок; ему свойственны иные, более живые двигательные силы, чем те, которые ему приписыва­ет скудная утонченность абстрактных идеалистов. Идеализм, не основанный на живом реализме, при­обретает значение такой же бессодержательной от­влеченной системы, как догматические системы Лейбница, Спинозы и др.». «Пока бог современного теизма будет оставаться существом простым, но на самом деле лишенным всякой сущности, каким он является во всех новейших системах, пока мы не признаем в нем действительной двойственности и не противопоставим утверждающей, расширяющей силе силу ограничивающую, отрицающую, до тех пор отрицание личного бога будет выражением на­учной добросовестности». «Всякое сознание есть со­средоточенность, напряжение, собранность в самом себе. Эта отрицающая, к себе самой возвращающая­ся сила существа есть истинная сила его личности, сила его самоутверждения, его „Я»“». «Мы не боялись бы бога, если бы в нем не заключалась сила. Свой­ство божие, основанное исключительно на силе и крепости, не может казаться нам странным, если только мы не утверждаем, что бог есть лишь сила,

а не другое что»

Hо сила и крепость, являющаяся только силой и крепостью, есть не что иное, как только телесная сила и крепость? В отличие от силы добра и разума

располагаешь ли ты другой силой, помимо силы му­скулов? Если ты не можешь достичь своей цели при помощи доброты и разума, тебе остается прибегнуть к силе. А чего ты можешь «достичь» без сильной руки и кулака? Помимо силы нравственного миропорядка тебе известна только одна «более живая и деятельная сила» — сила уголовного суда. Природа, лишенная плоти, не есть ли «бессодержательное, отвлеченное» понятие, «скудная утонченность»? Тайна природы не есть ли тайна тела? Система «живого реализма» не есть ли система органического тела? Существует ли вообще другая, противопоставляемая разуму сила, кроме силы плоти и крови? Есть ли другая сила при­роды, кроме силы чувственного побуждения? Hе есть ли половое стремление — сильнейшее стремление природы? Кто не помнит древней пословицы: даже бог был бы не в состоянии, любя, сохранять разум­ность? Если поэтому мы хотим воплотить в боге при­роду, сущность, противопоставляемую свету разума, то мы не можем представить себе более живой, более реальной противоположности, чем противополож­ность любви и мышления, духа и плоти, свободы и полового стремления. Ты пугаешься этих послед­ствий и выводов, но они являются законными пло­дами священного брачного союза между богом и природой. Ты сам родил их под благодетельным по­кровом ночи, теперь я только показываю их тебе при свете дня.

Природа в отличие от личности означает не что

вообще боишься истины и действительности и смо­тришь на все сквозь обманчивый туман мистицизма. Природа в боге есть только обманчивая, лишенная всякой сущности иллюзия, фантастический призрак природы, ведь она, как уже сказано, опирается не на плоть и кровь, не на реальное основание. Так как и это обоснование личного бога тоже несостоятель­но, то я заключу свою мысль словами: «Отрицание личного бога останется научно добросовестным по­ложением» — и прибавлю: научной истиной до тех пор, пока мы не выразим и не докажем ясными, опре­деленными словами, сначала априори, исходя из умозрительных оснований, что облик, место, плоть, пол не противоречат понятию божества, и затем апо­стериори — поскольку действительность личного су­щества опирается только на эмпирические основа­ния — каков образ бога, где он существует — хотя бы на небе, — и, наконец, какого он пола: мужчина, женщина или даже гермафродит? Впрочем, уже в 1682 году один священник поставил смелый во­прос: «Женат ли бог и сколько у него есть способов производить людей?» Пусть же глубокомысленные умозрительные немецкие философы возьмут пример с этого честного, простодушного священника! Пусть они мужественно отряхнут с себя стеснительный остаток рационализма, который резко противоречит их существу, и реализуют наконец мистическую по­тенцию природы бога и действительно дееспособно­го производительного бога. Аминь.

хочу здесь упоминать»

. Мрачная сущность природы, не соответствующая религиозным представлениям Беме о творце небесном, действовала на его душу удручающим образом, тем не менее он с восхищени-

ем отзывается о блестящей стороне природы. Яков Беме понимал природу. Он понимал и даже ощущал радость минеролога, ботаника, химика — одним сло­вом, радость «безбожного натуралиста». Он восхи­щается блеском драгоценных камней, звуком метал­лов, запахом и цветом растений, грацией и кротостью многих животных. В другом месте он пишет: «Это (то есть откровение бога в лучезарном мире, процесс, сообщающий различные краски небу и определен­ный характер каждой твари) несравнимо ни с чем, кроме драгоценных камней: рубина, смарагда, дель­фина, оникса, сапфира, бриллианта, яшмы, гиацин­та, аметиста, берилла, сердолика, альмандина и др.». В другом месте он говорит: «Драгоценные камни, превосходящие собой все остальные, как то: альман­дин, рубин, смарагд, дельфин, оникс и так далее — зарождаются там, где загорается свет любви. А этот свет загорается в кротости и есть сердце в центре рудниковых духов, поэтому эти камни так кротки, прочны и красивы». Как видите, у Якова Беме был хо­роший минералогический вкус. О его любви к цве­там и, следовательно, ботаническом вкусе свидетель­ствуют следующие места: «Hебесные силы рождают небесные радостные плоды и цветы, всевозможные деревья и кусты, убранные прекрасными и изящны­ми плодами жизни. Благодаря этим силам цветы по­лучают чудную небесную окраску и запах; их вид разнообразен, но каждый из них является по-своему священным, божественным, радостным». «Если ты хочешь видеть небесный божественный блеск и ве­личие, если ты хочешь знать, каковы растения, весе­лие или радость на небе, то посмотри внимательно вокруг себя, постарайся разглядеть земные плоды

и растения: деревья, кусты, траву, корни, цветы, мас­ла, тина, злаки — одним словом, все, что доступно твоему исследованию. Во всем этом отражается не­бесное великолепие».