Сущность христианства

теоретической философии я в прямую противопо­ложность философии Гегеля, где дело обстоит как раз наоборот, считаюсь только с реализмом и материа­лизмом в указанном смысле. Основной принцип го­сподствовавшей доселе умозрительной философии: все, что мое, я ношу в себе самом — древнее omnia mea mecum роrtо, к сожалению, ко мне неприменим. Вне меня существует множество вещей, которые я не могу носить с собою ни в кармане, ни в голове, но ко­торые я в то же время как философ, а не просто как человек, о чем здесь не может быть речи, считаю сво­ими. Я — только духовный естествоиспытатель, а естествоиспытатель должен прибегать к инстру- ментам, кматериальным средствам. В качестве ду­ховного естествоиспытателя я и написал предлагае­мую книгу, содержащую в себе практически, то есть конкретно, на особом предмете, но предмете всеоб­щего значения, а именно— религии, доказанный, развитый и разработанный принцип новой филосо­фии, такой философии, которая существенно отлича­ется от прежней философии и вполне отвечает ис- тинной, действительной, целостной сущности человека и которая именно поэтому противоречит воззрениям людей, искалеченных и испорченных сверхчело веческой, то есть противочеловеческой, ре­лигией и умозрением. Эта философия, как я уже гово­рил в другом месте, не признает единственным до­стойным органом откровения гусиное перо, а имеет глаза, уши, руки иноги; она не отождествляет мысли о предмете с самим предметом с целью сделать при помощи пера действительное бытие бытием, суще­ствующим только на бумаге, а отделяет одно от друго­го и только в силу этого размежевания доходит до са-

мой вещи; она представляет себе вещь не как объект отвлеченного разума, а как объект действительного,

Эта философия отрешилась от субстанции Спино-

и выразило гораздо лучше, чем религия; она опреде­ляет религию, но сама ею не определяется; она не выходит из пределов себя самой. Я даю религии воз­можность высказаться самой; я играю роль слушате- ля, переводчика, а не суфлера. Моя единственная цель — не изобретать, а «вскрыть существование»; мое единственное стремление — правильно видеть. Не я, а религия поклоняется человеку, хотя она или, вернее, теология, отрицает это. Не только я, но и сама религия говорит: бог есть человек, человек есть бог. Не я, а сама религия отвергает и отрицает такого бога, который не есть человек, а только раци­ональная сущность; она заставляет бога сделаться человеком, и только этот ставший человеком, по­человечески чувствующий и мыслящий бог стано­вится предметом ее поклонения и почитания. Я толь­ко разоблачил тайну христианской религии, сорвал с нее противоречивый и ложный покров теологии и — как оказывается — совершил настоящее свято­татство. Если даже моя книга носит отрицательный, безбожный, атеистический характер, то ведь не надо забывать, что атеизм — по крайней мере, в смысле моей книги — есть тайна самой религии, ибо рели­гия не только внешним образом, но и по существу, не только в мыслях и воображении, но всем сердцем своим верит исключительно в истинность и боже­ственность человеческого существа. Или пусть мне

том таких доводов, которых я сам основательно не опроверг в этой книге.

ственное содержание моей книги, ее прямую тему, в особенности по отношению к ее практическому значению; здесь я призываю чувства в свидетели правдивости моего анализа и мыслей, показываю на­глядно, даже во всей его осязательной, вкусовой оче­видности, то, что я разрабатываю в целой книге тео­ретически. Вода крещения, вино и хлеб причастия в их естественной силе и значении гораздо более важны и действенны, чем в смысле сверхъестествен­ном, иллюзорном. И вообще предмет религии, пони­маемый в том смысле, какой я вкладываю в свою книгу, то есть в смысле антропологическом, является гораздо более плодотворным и более реальным пред­метом теории и практики, чем в богословском смыс­ле. Ведь свойства, которые приписываются или должны приписываться воде, вину и хлебу в качестве чего-то отличного от этих естественных веществ, су­ществуют только в представлении, в воображении, а никак не в действительности, не доподлинно. То же можно сказать и о предмете религии вообще — о бо­жественной сущности в отличие от сущности приро­ды и человечества. Определения этой сущности, как разум, любовь и т. п., долженствующие иметь иное значение, чем те же определения, относящиеся к сущности человека и природы, даны не в действи­тельности, а только в представлении и воображении. Мораль этой басни такова: мы не должны подобно теологии и умозрительной философии определе­ния и подлинные силы действительности, вообще действительные существа и предметы делать произ­вольными знаками, орудиями, символами или пре­дикатами отличного от них, трансцендентного, абсо­лютного, то есть абстрактного, существа; мы должны