Сущность христианства

ство. В любви человек отрекается от своей самостоя­тельности, становится частью. Это самоунижение и самоумаление искупается только тем, что и другой также становится частью, и оба подчиняются некото­рой высшей силе — силе семейного духа и любви. В данном случае устанавливается то же отношение между богом и человеком, как и в пантеизме; только здесь это отношение носит личный, патриархаль­ный, а там безличный, всеобщий характер, причем в пантеизме логически, поэтому определенно, прямо выражается то, что в религии благодаря фантазии остается в стороне. Взаимная связанность, или, вер­нее, тождество бога и человека, в религии маскиру­ется тем, что оба представляются как личности, или индивиды, но бог, независимо от своего отцовства, еще и как существо самостоятельное, хотя и эта са­мостоятельность не более как иллюзия, ибо кто, по­добно богу религии, является отцом в силу глубокого чувства, тот живет и существует лишь своим сыном.

скрывающийся от себя самого и от мира. Логос есть тайный, скрытый человек; а человек есть открытый, ясно выраженный логос. Логос есть только пролог че­ловека. Все, что сказано о логосе, относится и к суще-

богом и человеком. Добрый, благочестивый человек уподобляется богу в большей степени, чем тот, чье сходство с богом исчерпывается только его человече­ской природой вообще. Поэтому можно допустить высшую степень сходства, хотя она будет достигнута только в будущей жизни. Но все, чем человек сдела­ется впоследствии, до некоторой степени принадле­жит ему и теперь, по крайней мере в возможности. Высшая степень подобия состоит в том, что два инди­вида или существа говорят и выражают одно и то же, так что все различие между ними ограничивается тем, что это — два индивида. Существенные каче­ства, благодаря которым мы различаем одну вещь от другой, одинаково присущи им обеим. Поэтому их можно различать не посредством мысли и разума, которым здесь не на что опереться, а лишь посред­ством чувственного представления или созерцания. Если бы мои глаза не говорили мне, что это — два су­щества, действительно различные в смысле бытия, то мой разум принял бы их за одно и то же существо. Поэтому и мои глаза также смешивают их друг с дру­гом. Вообще смешивать можно только то, что являет­ся различным не для разума, а для чувства, или, вер­нее, различное не в смысле сущности, а в смысле бытия. Поэтому вполне подобные друг другу лица имеют исключительную прелесть как для самих себя, так и для фантазии. Подобие дает повод ко всевоз­можным мистификациям и иллюзиям, потому что мой глаз смеется над моим разумом, для которого по­нятие самостоятельного бытия всегда связывается с понятием определенного различия.

рение соединяет обе стороны, разъединяемые рели­гией. В этом случае умозрение рассуждает глубже, чем религия, так как бога мы мыслим иначе, чем дру­гой, внешний предмет. Бог есть внутренняя, духов­ная сущность; а мышление, сознание, есть внутрен­ний, духовный акт; поэтому мышление о боге есть утверждение того, что есть бог, — акт, в котором проявляется сущность бога. Что бог мыслится, созна­ется, это для него существенно и необходимо; а что мыслится данное дерево, это для дерева случайно и несущественно. Но возможно ли, чтобы эта потреб­ность была только субъективной и не выражала од­новременно потребности объективной? Возможно ли, чтобы бог — если он должен существовать для нас, быть для нас объектом, объектом нашего мыш­ления, — был, как пень, равнодушен к тому, мыслим, сознаем мы его, или нет? Hет! Это невозможно. Мы принуждены обратить мыслимость бога в мыш­ление бога о самом себе.

сердие, не зная потребности в нем, справедливость, не чувствуя несправедливости, можно ли познать блаженство, не испытывая скорби? Чтобы познать ту или иную вещь, необходимо почувствовать, что она такое. Божественные свойства становятся чувства­ми, ощущениями впервые в человеке; другими сло­вами, человек есть самочувствие бога — прочувство­ванный бог есть действительный бог; ведь свойства божии впервые становятся действительностью лишь как прочувствованные человеком, лишь как патоло­гические и психологические определения. Если бы ощущение человеческого горя находилось вне бога, в существе, лично обособленном от него, то не было бы и милосердия в боге, и мы опять имели бы перед собой бескачественное существо, такое же ничто, ка­ким был бог без человека или до человека. Пример. Я не знаю, доброе и общительное ли я существо — так как добрым можно назвать только то, что отдает­ся, что сообщается другому, bonus est communicativum sui, — пока мне не представится случай сделать дру­гому добро. Только в акте сообщения я узнаю счастье благотворительности, радость щедрости, снисходи­тельности. Но разве радость дающего отличается от радости получающего? Hет; я радуюсь потому, что он радуется. Я чувствую несчастье другого, я разделяю его страдания; мне самому становится легче по мере того, как я облегчаю его горе, — сознание горя есть тоже горе. Радостное чувство того, кто дает, есть только отражение чувства радости того, кто получа­ет. Их радость есть общее ощущение, которое поэто­му и проявляется внешним образом в рукопожатии, в поцелуе. То же происходит и здесь. Ощущение бо­жественной благости носит такой же человеческий

характер, как и ощущение человеческого горя. Бла­женное сознание бесконечности нераздельно с го­рестным сознанием ограниченности. Где нет одного, там нет и другого. Ощущение бога как бога и ощуще­ние человека как человека нераздельны; неотделимо и самосознание бога от познания человека. Бог ста­новится самим собой только в человеческом «Я» — только в человеческой способности различения, во внутренней двойственности человеческого суще­ства. Так, милосердие ощущается как «Я», как нечто самостоятельное, как сила, то есть как нечто особое, только ее противоположностью. Бог есть бог только чрез то, что не есть бог, только в отличие от его про­тивоположности. В этом заключается тайна учения Якова Беме. Hеобходимо только заметить, что Яков Беме, как мистик и теолог, отделяет от человеческих ощущений, ставит вне человека (так ему во всяком случае кажется), объективирует в форме естествен­ных качеств те ощущения, в которых впервые прояв­ляется божественная сущность, и бог из ничего ста­новится качественным существом. Но Беме делает это таким образом, что качества эти не перестают производить впечатления на душу. Далее, не следует упускать из виду, что то, что эмпирическое религиоз­ное сознание связывает впервые с действительным творением природы и человека, мистическое созна­ние приписывает богу, существовавшему еще до со­творения мира, и этим уничтожает смысл творения. Ведь если бог имеет уже позади себя свою противо­положность, то ему не нужно иметь ее впереди себя; если бог уже заключает в себе эту противополож­ность, то ему не нужно, чтобы быть богом, полагать существующим это небожественное. Творение дей-