Сравнительное изучение народов и цивилизаций. Учебно-методическое пособие

для школы Блока), сколько комплекс военно-политических и су­дебно-административных прав сеньо ра, узурпированных у коро­лей. Под такими сеньорами Дюби подразумевает в первую очередь владельцев бана, т.е. собственников судебно-политических сеньо­рий из числа владельцев рыцарских замков (шателенов), высвобо­дившихся из-под власти королей и графов. Переходу королевских прерогатив в руки этих новых сеньоров Дюби придает ог ромное социологическое значение. В нем Дюби видит отражение корен­ной перестройки всей общественной структуры, перестройки, равнознач ной по своему смыслу «феодальной революции». Такое определение оп равдывается, по его мысли, тем, что именно в ходе этой перестройки возникает феодальный способ производства (который Дюби считает бо лее адекватным называть «сеньориаль­ным» способом производства). Во Франции эта революция отно­сится к периоду с конца IX до начала XIв., т.е. ко времени разло­жения каролингского государства и прихо да к власти Капетингов.

Сутью «феодальной революции» Дюби считает распростране­ние новой, ведущей начало от бана, сеньории. Принципиальное отличие по коящейся на этой сеньории социальной системы от той, что предшест вовала «феодальной революции», состоит, по мысли Дюби, в следую щем. Политическое господство старой каролинг­ской знати обусловли валось постоянными грабительскими война­ми вне страны и господством всего свободного населения во гла­ве с королями над порабощенным населением старых поместий

Нетрудно заметить, что в концепции Дюби генезис феодализ­ма (вопреки подчеркиваемому автором стремлению к плюрали­стическому объяснению) выступает как следствие в первую оче­редь социально-политических изменений (особый упор делается

при этом на возобладание частносеньориальной власти отдель­ных шателенов над королевской и замену внешних завоеватель­ных войн военным противостоянием знати собственному народу). Соответственно и «феодальная революция» проявляется прежде всего в изменении военно-политической организа ции…

Эти положения Дюби и Тубера за последнее десятилетие при­няты большинством ведущих французских медиевистов, а также некоторыми испанскими и итальянскими исследователями.

Непосредственным результатом этого было расширение ресур­сов самих сеньоров. Но одновременно увеличивались возможности

видит лишь в том, что она была не единовременным актом и про­должалась многие десятилетия. Тем не менее это была «подлинная социальная революция», «породившая важнейший социальный феномен Средневековья» – «включение» людей в рамки сеньорий.

по истории Италии, Испании и Южной Франции (втом числе археологические данные) для подтверждения реальности этой революции. Прежде чем обращаться к критическо­му анализу попыток истолковать явления X–XIвв. как феодальную (или любую иную) «революцию», целесооб разно поэтому рассмот­реть вновь собранные материалы.

их постройки обычно совпадали с центрами крупных сеньорий; судя по внутреннему устройству, они представляли собой укре­пленные жилища, использовавшиеся самим сеньором, его семьей и приближенными.

Этой взаимосвязи придается в трудах ряда исследователей рассма триваемого направления исключительно важное значение. По мнению Тубера, создание подобных замков привело к глубо­ким изменениям во всех сферах социальной жизни. Владельцы замков смогли усилить эксплуатацию крестьян; сгруппированные вокруг замков деревни ис пытывали более сильное воздействие церкви; новая структура поселений вызвала интенсификацию и перестройку фьефно-вассальных связей, су дебной организа­ции, обмена и даже семейно-брачных отношений. Самое же из­менение формы поселения, связанное со строительством зам ков

связи как необходимое не столько для отпора внешним нападе­ниям, сколько для обеспечения прав новых судебно-политиче­ских сеньоров по отношению к окрестному сельскому на селению. Таким образом, замки X–XIвв. выступают у ряда сторонни ков дан­ной концепции как один из важнейших материальных показате­лей глубинного социального перелома того периода – феодальной рево

Присмотримся, однако, внимательнее к данным о местополо­жении и времени возникновения этих замков. Выше уже подчер­кивалось, что взаимосвязь перегруппировки сельского населения со строительством замков прослежена исключительно в средизем­номорских областях. Внутри этих последних она видна особенно ясно в гористых местностях, где из-за природных условий наблюда­лась крайняя скученность поселе ний (и где процесс феодализации действительно смог начаться лишь после создания опорных пунк­тов сеньориальной власти – феодальных замков). Ни в Северной, ни в Восточной Франции, т.е. в классическом регионе западноевро­пейского феодализма, по отношению к кото рому была четче всего сформулирована концепция «феодальной револю ции», возникно­вение замков не отразилось на размещении сельского на селения. Сетка деревенских поселений сложилась здесь в основных чер тах еще в докаролингское время, и строительство замков не вызва­ло в ней изменений. Самое распространение здесь замков отно­сится преи мущественно ко второй половине XI и к началу XIIв.; так называемая фео дальная революция в это время здесь уже за­вершилась, и рост замков никак не может поэтому в данном случае рассматриваться как ее под тверждение. Организующим элементом в крестьянском расселении были в этих областях вообще не замки, а деревенские общины. Как вид но, в материалах об «озамковании» нельзя найти свидетельств в пользу «феодальной революции» X– XIвв. в классическом регионе западно европейского феодализма.

IX–Xвв. – к так называемому первому феодальному периоду и орга-

в докладе об экономике каролингского времени. Его ос­новной тезис сформулирован предельно категорично: «На вопрос о том, имела ли экономика средневековой Европы (т.е. Европы XI–XIIвв. – Ю.Б.) своим исходным пунктом экономику каролинг- ского времени, я отвечаю решительным “нет”!»

Столь резкая постановка вопроса оказалась возможной для Фоссье в значительной мере благодаря тому, что традиционная трактовка ка ролингского периода как характеризующегося эко­номическим ростом, подготавливавшим подъем X–XIвв., зиж­дется на очень ограниченном круге аргументов. Дошедшие до нас от этой эпохи прямые данные ис точников разрозненны, лако­ничны и допускают различное истолкование. Это, в частности, касается свидетельств о динамике урожайности, со стоянии агри­культуры, масштабах обмена и эволюции всех этих пока зателей. Недостаточная доказанность традиционной трактовки посте­пенного хозяйственного подъема – таков первый и, пожалуй, один из самых сильных аргументов Фоссье в пользу необходимости но­вого анализа каролингской экономики. В отличие от этого другие крити ческие замечания Фоссье, касающиеся использования от­носительно об ширного валового продукта крупных каролингских поместий и столь же обширных объемов торговли сельскохозяй­ственными продуктами пре имущественно для нужд каролингской знати, недостаточны для того, чтобы поставить под сомнение са­мый факт экономического роста в то время.

Фоссье ищет материалы для опровержения тенденции подоб­ного роста прежде всего в археологических данных. Он обращает внимание на тот факт, что сельские кладбища раннего Средневе­ковья как будто бы перестают использоваться после VIII или IXв., тогда как после дующие датируемые захоронения X–XIвв. обнару­живаются в иных местностях, преемственно используемых затем

вплоть до начала Нового времени. С этим наблюдением Фоссье сопоставляет заимствуемые им из каролингских описей сведе­ния об обилии в IXв. пустующих зе мель и полей, в чем он видит довод в пользу отсутствия постоянного возделывания даже осво­енных к IXв. земель. Опираясь на эти – весь ма неоднозначные и разрозненные – свидетельства, Фоссье

ставит под сомнение пе­реход в VIII–IXвв. к оседлому земледелию. По его мнению, вплоть до «революции» X–XIвв. в Западной Европе не до конца закончил­ся период кочевого хозяйства, размещение деревенских поселе­ний не стабилизировалось, ареал распахиваемых земель продол­жал сильно варьировать и земледельческая система оставалась пере ложной. Во всяком случае, по мнению Фоссье, современную медиеви стику должен волновать не вопрос, обсуждавшийся когда­то А. Допшем или Ш. Перреном: какая собственность играла в VIII– XIвв. господствующую роль – крупная или мелкая, а проблема: по­бедило ли уже оседлое земледелие?

Соответственно Фоссье отрицает какую бы то ни было реаль­ность поместной системы в каролингское время. Он считает пока­зательным отсутствие сведений о ней в источниках Южной Европы; он неодно кратно подчеркивает, что все каролингские полиптики, на основании которых обрисовывают обычно вотчину той эпохи, охватывают менее 1% общей площади Западной Европы. Сами же полиптики свидетельствуют, на взгляд Фоссье, не столько о реаль­ности вотчинной организации, сколько о безрезультатных попыт­ках подчинить крестьян воле земель ного собственника. Основная масса сельского населения VIII–IX вв. представляется ему «людьми, не знавшими над собою власти земель ных собственников» и жив­шими изолированно, ибо концентрация зе мельной собственности вообще еще отсутствовала. Что же касается ред ких монастырских поместий, то они, полагает Фоссье, покоились на эксплуатации по­степенно сокращавшейся массы рабов – в рамках позднеантичной (или «карикатурно-античной») системы.