Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская повесть эпохи романтизма. Перспективы современного изучения. Монография
.pdf
новлением национального самосознания, поиском национальной
историко-культурной идентичности и т.д. В условиях строгой
цензуры и риска политического преследования обращение к сюжетам прошлого становится способом заявить о своей позиции,
критически высказаться о тех или иных явлениях современной
российской действительности и в то же время способом вскрыть
их генезис. Литература выступает как форма философского размышления над тем, как, от чего и к чему движется русская нация
в цивилизационном масштабе. При таких обстоятельствах представление национально-исторического прошлого в литературнохудожественных произведениях естественным образом становится дискуссионным, полемичным.
Действительно, изображение прошлого в романтизме неоднозначно. Это легендарное время, век великих свершений и героев (сверхпассионариев), который сопоставляется с нынешним
безгеройным, измельчавшим временем. Здесь лейтмотив лучше
всего выразят хрестоматийные строки М.Ю. Лермонтова: «Да,
были люди в наше время, / Не то, что нынешнее племя: / Богатыри — не вы!» («Бородино»). Вместе с тем это страшное время, в
котором проявление порочных человеческих страстей ничем не
сдерживается и приводит к ужасным последствиям – проклятиям,
убийствам и т.д. Часто именно в глубокое, легендарное прошлое
уходят корни мистических событий в фантастических романтических повестях – например, в «Страшной мести» Н.В. Гоголя
(когда последний в роду колдун оказывается, в сущности, заложником древнего проклятья и родового греха, который он должен
искупить), повести «Упырь» А.К. Толстого (история предательства в старом замке) или его же новелле «Встреча через триста
лет» (о бале призраков, договорившихся собраться на праздник
спустя три столетия). В этом отношении параллели с настоящим
авторами проводятся тоже, однако они более сложные, и следует
говорить скорее не о противопоставлении, а о сопоставлении и
взаимосвязи. Впрочем, вовсе не обязательно, чтобы в произведе-
~ 81 ~
нии реализовывалась какая-то одна стратегия. Наоборот, они, как
правило, сочетаются, что можно наблюдать в творчестве
М.Ю. Лермонтова («Песнь о купце Калашникове») или в романе
«Князь Серебряный» А.К. Толстого.
Не будем на этом останавливаться подробно, обозначим
лишь, что с подобным сюжетным ходом связаны, как правило, не
только мотивы родового проклятия, искупления греха, но и мотив двойничества. В прошлом появляются отрицательные герои и
герои положительные, противостоящие злу. В художественном
настоящем эта система образов повторяется, удваивается. Кроме
того, темные силы зачастую оказываются не побежденными до
конца. В «Упыре» Толстого погибает бригадирша Сугробина, но
в живых остается Теляев, комичный, но и зловещий персонаж. Во
второй редакции повести «Портрет» Н.В. Гоголя (где также есть
указанная ретроспекция) портрет исчезает, чтобы появиться гдето вновь и продолжить нести зло. Таким образом, романтизм
утверждает диалектическое развитие мира и открытую перспективу будущего.
В романтической собственно исторической повести тоже
встречаются такие ретроспекции. Как правило, они не принципиальны для развития сюжета, но значимы для понимания характера персонажа. Так, в повести А.А. Бестужева (Марлинского)
«Роман и Ольга» (1823) главный герой Роман не только отважный воин (несколько вальтерскоттовского, впрочем, покроя, к
тому же не чуждый идей Просвещения), но и гусляр-певец, сказитель: «Как любила слушать она Романовы повести о дальних
походах новогородцев, на поморье и на подолье, о битвах с богатырями железными, с суровыми шведами, с дикими половцами и
литовцами. <…> С каким трепетом, с каким благоговением внимала она рассказу о недавнем нашествии Тамерлана, о промысле
всемогущего, спасшего Москву от гибели верою граждан, заступлением девы пречистой, образом Владимирской богомате-
~ 82 ~
162
163
162
163
ри»
. Роман выступает не просто хранителем народной исторической памяти, он следует высоким нравственным и гражданским
идеалам прошлого. В повести того же автора «Мореход Никитин» (1834) ретроспекция возникает посреди разговора:
« - А что, дядя Яков, кит-рыба, примером сказать, ростом,
дородством будет с царский корабль?
- Кит киту розь, – преважно отвечал дядя Яков. – Есть са-
жен в десять, есть сажен в двадцать: да это на нашем веку так они
измельчились. В старину то ли было! Лет два сорока тому назад,
в страшную бурю, прошел мимо Соловецкого кит, – конца не видать; разыгрался он хвостом, хвост-то вихрем и вздуло, как парус: не может кит хлеснуть им об воду. А хлеснул бы он, затопил
бы низменный остров, залил бы монастырь с колокольнями»
.
В неоконченной повести В.А. Жуковского «Вадим Новогородский» (1803) мечты и желание самореализоваться уводят Вадима в прошлое: «Настала весна; Природа обновилась, а я увял.
Скука, жестокая, несносная, мною овладела. Беспокойные желания во мне пробудились. Я хотел действовать, но прежняя деятельность казалась мне слишком слабою, единообразною. Слава
отца моего, слава Героев Славянских явилась предо мною во
всем величии. Сей образ очаровал мою душу. Все для меня исчезло. Везде я видел воинов, везде встречал победителей. Гонимый воображением, я бегал из леса в лес, по скалам, по долинам,
без всякой цели: только для того, чтобы не сидеть на одном месте. <…> Мечты мои были прелестны, восхитительны. Я воображал себя гражданином великого Новаграда, воином, победителем; видел Гостомысла в его величии, грозным полководцем; видел Славян, благословляющих память изгнанника Радегаста – ви-
тронный ресурс] / А.А. Бестужев (Марлинский). – URL: http://az.lib.ru/b/bes
tuzhewmarlins_a_a/text_0010.shtml (дата обращения: 02.02.2023).
ресурс] / А.А. Бестужев (Марлинский). – URL: http://az.lib.ru/b/bestuzhew
marlins_a_a/text_0180.shtml (дата обращения: 02.02.2023).
Бестужев (Марлинский) А.А. Роман и Ольга: Старинная повесть [Элек-
Бестужев (Марлинский) А.А. Мореход Никитин: Быль [Электронный
~ 83 ~
дел венцы, летящие к ногам его сына – славу, благоденствие мо-
164
164
гучего народа – ужас врагов его»
. А Гостомысл, уже глубокий
старик, слыша все это, плачет.
Таким образом, возникает нечто вроде рекурсии: в прошлом, к которому обращается автор, обнаруживается еще более
древнее прошлое, история уводит мысль читателя вглубь веков,
открывая целые залежи, целые пласты времени.
«Век минувший» в русской романтической повести – это
всегда легендарная эпоха, причем реальная отдаленность во времени изображаемых событий от современности не имеет принципиального значения. Легендарным в романтизме может стать как
очень давнее прошлое (дохристианская или древняя Русь, античный мир или средневековая Европа), так и прошлое сравнительно
недавнее – например, правление Петра I и Екатерины II, события
XVIII столетия или война 1812-го года. Все решает эпический
подход к изображению прошлого, его мифологизация. В его отсутствии прошлое или приобретает скрупулезную историографичность и сближается с бытописанием (если не превращается в
него), или становится условным, поэтическим фоном, на котором
живут и действуют переодетые герои с характерами, манерами и
чувствами людей XIX столетия.
А, собственно, прошлое – это когда? Где пролегает та граница, за которой прошедшее время начинает осмысляться как
прошлое – то есть, как некая целостность, имеющая внутреннее
развитие, своеобразный сюжет, исход которого представляет нынешнее (определенное) положение вещей?.. Думается, идти здесь
следует не от конкретных хронологических дефиниций, а именно
от этого осмысления: именно когда минувшее время становится
самостоятельным, самодостаточным, хотя и не замкнутым, оно и
становится – прошлым.
В.А. Жуковский. – URL: http://az.lib.ru/z/zhukowskij_w_a/text_0028oldor
fo.shtml (дата обращения: 02.02.2023).
Жуковский В.А. Вадим Новогородский [Электронный ресурс] /
~ 84 ~
Прошлое изображается романтиками в лицах. И здесь так же
165
166
165
166
прослеживается романтическая двойственность. Герои прошлого
– это великие люди, монументальные личности, образы которых,
тем не менее, сохраняют человечность (например, уже упомянутый Гостомысл в «Вадиме Новгородском»), а могут и подвергаться снижению посредством романтической иронии. Так, в повести В.Н. Олина «Пан Копытинский» (1839) с доброй иронией
изображается Артамон Семенович, «отставной сержант Преображенской еще дивных времен Петровых» – воин храбрый и
прямодушный
. Предметом его гордости является кубок, полу-
ченный в подарок от царя, с которым он запанибрата: «Эту чарку
подарил мне из собственных рук своих (при этих словах он снял с
головы колпак) вечноблаженные и вечнодостойные памяти сам
Царь Петр Алексеевич, сказав: Пей из нея на здоровье, брат Артамон, и в походах, и в мирное время»
. Так или иначе, в роман-
тизме изображается герой своего времени – человек, характер которого сформирован эпохой. Романтический герой исторической
повести – цельная личность, как, например, Степан Серебряный,
Роман и Савелий Никитин (повести «Наезды», «Роман и Ольга» и
«Мореход Никитин» А.А. Бестужева (Марлинского) соответственно). Это герой ранней романтической литературы, позже
утраченный (ему на смену приходит сложная, измученная внутренними конфликтами байроническая личность), но сохранившийся в жанрах исторической литературы – повестях, романах,
песнях (например, в творчества А.К. Толстого). А вот внутренне
противоречивый, байронический герой в исторической повести
создает впечатление анахронизма, что осознается и самими авторами (так, повесть «Вадим Новогородский» В.А. Жуковским не
была закончена). Возможно, так происходит потому, что про-
зы на станции: В 2 ч.– Санкт-Петербург: Типография Х. Гинце, 1839. –
Ч. 2. – стр. 205 с. – С. 51.
Олин В.Н. Пан Копытинский, или Новый Мельмос // Олин В.Н. Расска-
Там же.
~ 85 ~
шлое, будучи протянутым в настоящее, благодаря художествен-
167
168
167
168
ному сюжету все же обладает внутренней целостностью и завершенностью.
Изображая человека своего времени – минувшей эпохи, романтики неизбежно приходят к мотиву старости. «Молодость!
молодость! Романтизм…» – восклицает герой одной из повестей
В. Ф. Одоевского
. Действительно, романтизм ассоциируется с
юностью, он воплощает присущий ей дух бунтарства, свободного
творчества, духовного поиска – всего того, что, несмотря на известную неоднозначность, представляется романтикам желанным
и притягательным. В этой связи оппозиция «юность-старость»
выстраивается неизбежно, и старость в ней должна вызывать неприятные ассоциации. Это не совсем так. В романтической литературе образ старого человека является глубоким, многомерным
и два ли не более сложным, чем образ молодого (например, образ
доктора Проспера Альпануса в повести «Крошка Цахес, по прозванию Циннобер» или архивариуса Линдгорста в повести «Золотой горшок» Э.Т.А. Гофмана). Однако в одной из жанровых разновидностей русской романтической повести, а именно в фантастических повестях, можно обнаружить тенденцию изображения
старости как страшного, противоестественного, инфернального
явления. В стариках и старухах воплощаются человеческие страхи и темные стороны действительности.
Источником образов подобного рода является, прежде всего, фольклор. В традиционных сказках представлены разные типы старости: позитивное старение, негативное старение, одиночество в старости, опекунство и наставничество и т.д.
. Для ро-
мантической фантастической повести актуальной оказалась
лера Джиамбаттисты Паранези) // Одоевский В.Ф. Повести и рассказы. –
М.: Худож. лит., 1988. – с. 382. С. 66.
ческая газета. – 30 августа 2012 г. – URL: https://psy.su/feed/2466/ (дата обращения: 28.03.2020).
Одоевский В. Ф. Opere Del Cavaliere Giambattista Paranesi (Труды кава-
Нагорнова Н.А. Старость в сказках [Электронный ресурс] // Психологи-
~ 86 ~
«страшная» старость, в метафорической форме воплощающая как
естественную боязнь человека старения и смерти, так и в более
общем плане боязнь тайных, непознаваемых, враждебных сил,
защититься от которых оказывается или очень трудно, или невозможно. Так, в повести А.К. Толстого «Семья вурдалака» основой образа старика Горчи, который возвращается после смерти в
родную деревню, чтобы пить кровь живых людей, являются
народные представления об упырях и вурдалаках, сохранившиеся
в сказаниях и поверьях. Вместе с тем русские писателиромантики не всегда обращаются к фольклору непосредственно.
Зачастую в их произведениях возникают образы «страшных» стариков и старух, уже прошедшие известную художественную обработку. Например, в повести Н.А. Полевого «Блаженство безумия» (1833) указание на литературный контекст появляется буквально в первой строке: «Мы читали Гофманову повесть "Meister
Floh"» («Повелитель блох»), а далее упоминаются Гете, Шиллер,
Бюргер, Клопшток. В неоконченной повести М.Ю. Лермонтова
«Штосс» (1841) завязка действия происходит на фоне исполнения
баллады Шуберта на слова Гёте «Лесной царь». Подобные художественные детали способствуют воссозданию не только конкретно-исторической действительности, но и особой атмосферы,
в которой будут развиваться события и в которую автор стремиться погрузить своего читателя как можно скорее. Иными словами, контекст европейской романтической литературы, привлекаемый с помощью прямых указаний, аллюзий и реминисценций,
становится своего рода дискурсом, в котором надлежит прочитывать русскоязычный текст.
Старики в фантастических повестях предстают фигурами
довольно зловещими. Портрет ростовщика уже в первой редакции повести Н.В. Гоголя дает полное представление о том, что за
личностью тот являлся: «Это был старик с каким-то беспокойным
и даже злобным выражением лица; в устах его была улыбка, резкая, язвительная и вместе какой-то страх; румянец болезни был
~ 87 ~
тонко разлит по лицу, исковерканному морщинами; глаза его бы-
169
170
171
169
170
171
ли велики, черны, тусклы; но вместе с этим в них была заметна
какая-то странная живость. Казалось, этот портрет изображал какого-нибудь скрягу, проведшего жизнь над сундуком, или одного
из тех несчастных, которых всю жизнь мучит счастие других»
Переделывая повесть для издания в «Современнике» в 1842 г.,
Гоголь существенно перерабатывает это описание. По замечанию
исследователей, это уже «лицо не больного, но злобного и сильного человека»
. Писатель делает акцент на глазах и на том, ка-
кое впечатление производит портрет на смотрящего: «Это был
старик с лицом бронзового цвета, скулистым, чахлым; черты лица, казалось, были схвачены в минуту судорожного движенья и
отзывались не северною силою. <…> Необыкновеннее всего были глаза: казалось, в них употребил всю силу кисти и все стара-
.
тельное тщание свое художник. Они просто глядели, глядели даже из самого портрета, как будто разрушая его гармонию своею
странною живостью. Когда поднес он портрет к дверям, еще
сильнее глядели глаза. Впечатление почти то же произвели они и
в народе. Женщина, остановившаяся позади его, вскрикнула:
“Глядит, глядит”, — и попятилась назад»
. Это описание пред-
восхищает дальнейшие фантастические события. Похожий прием
сурс] // Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений: В 14 т. / [гл. ред. Н.Л.
Мещеряков]; АН СССР, Ин-т литературы (Пушкин. дом). – М.: Изд-во АН
СССР, 1937-1952. – Т. 3. – Русская виртуальная библиотека: бесплатный
научно-образовательный Интернет-ресурс. – URL: https://rvb.ru/gogol/0
1text/vol_03/04edit/0063.htm (дата обращения: 28.03. 2020).
тронный ресурс] // МИРС. – 2009. №2. – URL: https://cyberleninka.ru/arti
cle/n/o-dvuh-redaktsiyah-portreta-gogolya (дата обращения: 06.04.2020).
Полное собрание сочинений: В 14 т. / [гл. ред. Н.Л. Мещеряков]; АН
СССР, Ин-т литературы (Пушкин. дом). – М.: Изд-во АН СССР, 1937-1952.
– Т. 3 – Русская виртуальная библиотека: бесплатный научнообразовательный Интернет-ресурс. – URL: https://rvb.ru/gogol/01
text/vol_03/01povesti/0045.htm (дата обращения: 28.03. 2020).
Гоголь Н.В. Портрет: Повесть (Редакция «Арабесок») [Электронный ре-
Сергеева-Бернардини Е.С. О двух редакциях «Портрета» Гоголя [Элек-
Гоголь Н.В. Портрет: Повесть [Электронный ресурс] // Гоголь Н.В.
~ 88 ~
мы можем наблюдать и в «Штоссе» Лермонтова: «Казалось, этот
172
173
172
173
портрет писан несмелой ученической кистью, платье, волосы, рука, перстни, всё было очень плохо сделано; зато в выражении лица, особенно губ, дышала такая страшная жизнь, что нельзя было
глаз оторвать»
. В повести Лермонтова акцент сделан не на гла-
зах, а на рте персонажа, что ассоциируется с ничем не ограниваемым, демоническим поглощением, в широком смысле слова – с
алчностью, что реализуется в образе самого старика Штосса, заставляющего главного героя проигрывать все свое состояние.
Необыкновенная живость, «страшная жизнь», запечатленная на
полотне, производит сильнейшее эстетическое воздействие.
Портрет ростовщика у Гоголя сравнивается с картинами ВанДика, выдающегося ученика Рубенса (1599 — 1641). Но, воплощенная в действительность, она оказывается противоестественной, инфернальной.
Предвосхищение дальнейших мистических событий можно
увидеть и в деталях образа Лафертовской Маковницы – дряхлой
старушки с «длинными костяными пальцами», которая может
показаться «страшнее, нежели турецкая батарея»
. Образ старушки двойствен: в нем соединяется страшное и комическое, бытовое и мистическое. С одной стороны, это безобидная торговка
пирогами, с другой – гадалка и колдунья, которая жестоко мстит
за обвинение в нечестных делах: «Скоро после того сын доносчика, резвый мальчик, бегая по двору, упал на гвоздь и выколол се-
тов М.Ю. Собрание сочинений: В 4 т. / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин.
дом). — Изд. 2-е, испр. и доп. — Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1979—1981.
– Т. 4. Проза. Письма. — 1981. — С. 319—332. – Фундаментальная электронная библиотека: Русская литература и фольклор. – URL: http://feb-
web.ru/feb/lermont/texts/lerm04/vol04/l44-319-.htm (дата обращения: 28.03.
2020).
// Культура. РФ: Гуманитарный просветительский проект. – URL:
https://www.culture.ru/books/437/lafertovskaya-makovnica (дата обращения:
28.03. 2020).
Лермонтов М.Ю. <Штосс>: Повесть [Электронный ресурс] // Лермон-
Погорельский А. Лафертова Маковница: Повесть [Электронный ресурс]
~ 89 ~
бе глаз; потом жена его нечаянно поскользнулась и вывихнула
174
174
ногу; наконец, в довершение всех несчастий, лучшая корова их,
не будучи прежде ничем больна, вдруг пала. Отчаянный сосед
насилу умилостивил старушку слезами и подарками, – и с того
времени все соседство обходилось с нею с должным уважением»
. После смерти она превращается в зловещий призрак, при-
вязанный к накопленному с помощью колдовства богатству.
В изображении стариков можно выделить несколько писательских стратегий, однако общей тенденцией будет характерная
для романтического метода двойственность. Так, старик Шреккенфельд (Н.А. Полевой «Блаженство безумия») представляется
шарлатаном с «лягушечьими глазами», который «внушал всем
какое-то невольное отвращение». Вместе с тем он кажется и
«всезнающим демоном», который заклял и поработил «духа света» Адельгейду. Бригадирша Сугробина и статский советник Теляев в повести Толстого «Упырь» с первого взгляда предстают
безобидными, даже комичными стариками, под личиной которых, как выясняется в дальнейшем, скрываются страшные потусторонние существа.
Изображение старости в русских романтических фантастических повестях сопровождается рядом мотивов. Наиболее
устойчивыми из них являются мотив возвращения после смерти,
мотив денег и мотив экзотики.
Мотив противоестественного возвращения после смерти
возникает, по всей вероятности, вследствие осознания старости
как пограничного состояния человека. Сюжеты, в которых реализуется этот мотив, можно разделить на два типа: те, в которых в
начале повествования смерть уже произошла и известна
(«Штосс» М. Ю. Лермонтова, «Портрет» Н. В. Гоголя, «Семья
вурдалака» А. К. Толстого и др.) и те, в которых смерть является
поворотным моментом (например, «Лафертова маковница»
Там же.
~ 90 ~
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]