Русская повесть эпохи романтизма. Перспективы современного изучения. Монография

ным образом, рассказ его истории становятся для Руневского своего рода инициацией, приобщающей героя к фантастической стороне действительности. Во-вторых, Рыбаренко, безусловно, герой своего времени и выступает как выразитель целой эпохи – но эпохи минувшей. Раскрывая образ Рыбаренко, Толстой указы­вает и на уязвимые стороны этого романтического типажа. Пусть Рыбаренко и пытается отстоять свое право «быть человеком в не­человеческом мире»92, в своих попытках разоблачить упырей он смешон. Кроме этого, слабость и неустойчивость психики Рыба­ренко обнаруживается и при его сопоставлении с Владимиром, который, пережив события в «чертовом доме», не только не по­терял рассудок и не покончил с собой, но и продолжил вести прежний образ жизни. Спасение Даши (основного женского пер­сонажа) перепоручается Руневскому – герою более сложному, развивающемуся, исторически приходящему на смену Рыбарен­ко. Таким образом, в повести «Упырь» Толстым дается иной взгляд на устоявшийся тип романтического героя, происходит его переосмысление и переоценка.

Показателен в этом отношении и момент признания Руневского. В нем уже развилось сильное, глубокое чувство к Даше, и он предлагает ей себя в качестве друга и защитника, однако сам, по­лучив согласие, требует признания иного рода: «Даша, любезная Даша! – вскричал Руневский, – еще одно слово! Скажите мне, что вы меня любите, и я буду самый счастливый смертный!» Такое поведение молодого человека вызывает критическое отношение. Однако по мере развития сюжета повести Руневский оказывается втянутым в конфликт тайных, глубинных сил, происходит его постепенное приобщение к миру фантастического, в процессе ко­торого раскрывается его настоящий характер.

привидением, было не что иное, как пестрая ливрея, повешенная через спинку кресел и которую издали можно было принять за сидящую женщину. Руневский не понимал, как он до такой сте­пени мог обмануться»95. С другой стороны, «когда проснулся, он не мог забыть своего приключения»96. После исповеди Рыбарен­ко Руневский испытывает ультраромантическое чувство внут­реннего преображения, близкое к катарсису, которое преобража­ет в его глазах и окружающий мир: «В то время странное чувство происходило в душе Руневского. С благоговением внимал он священному звону колоколов, с любовию смотрел на блестящий мир, красующийся перед ним. Он видел в нем образ будущего счастья и чем более увлекался этою мыслью, тем более страшные видения, вызванные из мрака рассказами Рыбаренки, бледнели и исчезали»97. Мы можем заметить, что это описание отсылает нас скорее к раннеромантической традиции, в противопоставление следующей за ним характеристике состояния Рыбаренко: «Рыба­ренко также был погружен в размышления, но глубокая грусть омрачала его лицо. Он был смертельно бледен и не сводил глаз с Ивана Великого»98. Пассионарное начало личности Рыбаренко оказывается деструктивным: не в силах разрешить мучащие его противоречия, будучи не в состоянии ни изменить устройство мира, ни приспособиться к нему (приняв явную несправедли­вость – существование темных фантастических сил), герой окан­чивает жизнь самоубийством. Таким образом, в пределах не­большого эпизода мы сталкиваемся с сопоставлением двух типов героев, выработанных романтической культурой в разное время.