жит ни оттенка страха, ни оттенка волнения. Скорее ощущается тотальное творческое превосходство, с кото рым человек судит и поучает с чистой совестью. Я не со мневаюсь, что люди, способные занять эту высшую пози цию по отношению к жизни, поступают так в силу нового, расширенного, трансформированного нарциссизма. Это космический нарциссизм, трансцендирующий за границы индивида». Далее он продолжает: «Подобно тому как первичная эмпатия ребенка с матерью является предтечей способности к эмпатии взрослого человека, его первичная идентификация с матерью может рассматриваться как предтеча распространения “Я” в последующей его жизни, когда он принимает как должное конечность своего инди видуального существования. Первоначальная психическая вселенная, т. е. исходное восприятие матери, “припоми нается” многими людьми в форме возникающих порою смутных отголосков, известных нам под названием “океа ническое чувство”. Подобно океаническому чувству, сме щение нарциссического катексиса — как только человек полностью убеждается в конечной смерти — от “Я” и при общение к надындивидуальному, не имеющему времени существованию также следует считать завоеванием, пре дуготовленным первичной идентификацией ребенка с ма терью. Однако в отличие от океанического чувства, пере живаемого исключительно пассивно (и, как правило, мимолетного), настоящее смещение катексиса на косми ческий нарциссизм является устойчивым, творческим результатом постоянной активности автономного “Я”, и лишь немногие люди способны его достичь». Связь спо собности сознавать ограниченность собственной жизни с океаническим чувством или с лежащим в его основе исходным переживанием идентичности с матерью в кон цепции Кохута выглядит несколько нелогичной. В собст венных его рассуждениях океаническое чувство совершен но правомерно связывалось с переживанием ребенком своей идентичности с матерью. Оно представляет собой