Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поэтика трагического в прозе И. С. Шмелёва 1920 – 1930-х годов. Монография
.pdf
Опыта выпишут дерзатели из кладовой человечьей, а вот ошибся
на бухгалтерии: за два миллиона перегнули – и не из мировой
кладовой отчислили, а из российского чуланишки отпустили. Вот
это – Опыт! Дерзание вши бунтующей, пустоту в небесах кровяными глазками узревшей!» (с. 54). В контексте романа Ф. М.
Достоевского «Преступление и наказание» Раскольников – этот,
по словам В. В. Вересаева, «с какой-то совсем другой планеты
человек» на фоне современного обессмысливания исторической
144
действительности
– «сидит и копается в душе»: «Посмею? Не
посмею?»; «Вошь ли я, как все» или «право имею» действовать
вопреки предписаниям нравственного закона? У И. С. Шмелёва,
как и у В. В. Вересаева, «вошь» дерзновенно осмелилась взять
на себя это право, и прежняя мораль тотчас же погибла, уступив
место новой: «Всякая вошь дерзай смело и безоглядно. Вот оно,
Великое Воскресение… вши!» (с. 53).
В отличие от «вши», паук, поедающий свою жертву, не просто «высасывает соки», но обнаруживает перед этим хищническую
сноровку плетущего паутину «ловца»: «опутывает и точит – свер
лит» (с. 111). Пугающая очевидность паукообразия «тех, что убивать ходят», возникает благодаря усиленной, открыто акцентируемой маркировке этого факта в тексте. Во-первых, «те, что убивать
ходят», и сами бессознательно ассоциируют себя с пауками, как,
например, «пьяный Павляк, комиссар-коммунист недавний»: «–
Установил сношения с Францией ‹…› Пу-усть попишут, покажут
связь… Как мух изловим!..» (с. 86). Во-вторых, «хваткие ловка
чи», бахвалящиеся «величием своей власти»: «Планомерно – победоносно! Заматываем насмерть!» (с. 122), – это не только «те,
кто хитры и изворотливы», но и «те, кто может хорошо ловить»
145
«Сеть», как орудие ловли «паука», ведущего «охоту на людей»,
получает в тексте ряд образно-синонимических замен: колючая
проволока, подвал, петля, узел, заманка, клетка, скрученное же-
146
лезо, западня, кукан
. Например: «Я делаю крюк, чтобы обойти
дом церковный, в проволоке колючей, – там подвалы. Держат ещё
в себе бьющееся, живое» (с. 144); «колючей проволокой окружили дома и создали ″человечьи бойни″!» (с. 18); «Это старая
барыня, попавшая вместе с другими в петлю» (с. 17); «Запуты-
______________
144
Вересаев В. В тупике; Сестры: [романы]. – Там же. – С.74.
145
Ловкий – слово славянского и русского происхождения, от «лов» «охота».
146
В словаре В. Даля кукан – привязь, неволя.
-
-
.
61
вается там узел и её жалкой жизни: кровь крови ищет» (с. 61);
«А где-то плетут петли, и никто не чует, какая спасёт от смерти,
какая его задавит» (с. 84); «Обманом поймали в клетку. Что они
чувствуют – скрученное железо?» (с. 64); «Ловят перепелов на
дудочку, селезней на утиный «кряк». Их поймали заманкой: объявили – прощение» (с. 74); «…под зябры взяли, на кукане водят!»
(с. 131); «Катит автомобиль на Ялту, петлит петли» (с. 38); «Что,
Тамарка? И ты, бедняга, попала в петлю…» (с. 12). Миллионы
беспомощных жертв, попавших в хищные «сети» (в переносном
смысле – очень тяжёлое, безнадёжное, безвыходное положение),
тщетно «бьются в петле» (с. 93), пытаясь вырваться из неё: подвалы держат в себе «бьющееся, живое» (с. 144), «старая, милая
барыня» «бьётся с чужими детьми, продаёт последние ложечки и
юбки, выменивает на затхлый ячмень и соль!» (с. 17), «живут на
тычке – бьются» (с. 17), «путаются в днях люди, метутся, ищут…
выхода себе ищут» (с. 120), «застрявшие дорожные сторожа и
сторожихи, былые прачки, беспомощные старухи, матери с мелюзгой сыпучей. Некуда никому уйти. ‹…› Не убежишь из круга» (с. 121). Миллионы глупцов и простаков, попавших в паутину
из «громких слов лжи и лести» (с. 109), вопрошают недоумённо:
«Кто ж это нас подвёл – окрутил?» (с. 105).
Автор в тексте расширяет сферу сочетаемости слова «паутина» – как трагический итог хищнического засилья, «паутина»
приобретает значение застилающей всё вокруг паутины горя,
слёз и крови: «Колышется и плывёт балка, текут по ней стеклянные паутины…» (с. 76).
147
Этимологическая закономерность
является основанием и
для неоднократного употребления автором слова «крюк», также
относящегося к семантическому полю «паук». «Крюк» – прочное
средство для цепляния, вязания «петель-ловушек» – становится
метафорическим выражением как физических свойств «тех, что
убивать ходят» (их «руки – цапкие, хлёсткой жилки, клещами давят…» (с. 38)), так и различных средств и способов уничтожения,
сдирания кожных покровов со всего живого: «Я делаю крюк, что-
бы обойти ‹…› в проволоке колючей, ‹…› подвалы» (с. 144); «Что
понимают старьёвщики! Они и живую душу крюком зацепят, чтобы выменять на гроши» (с. 5); «Раздолье теперь старьёвщикам,
______________
147
Слово «паук» связано с греческим «onkos» – «крюк», латинским «uncus»
– «скрюченный» (по аналогии с крепкими и крючковатыми лапками самого животного).
62
обновителям жизни. Возят они по ней железными крюками» (с.
5). Включённое в состав оксюморона, указывающего на насильственные методы социальных реформаторов, слово «старьёвщик» по своему смыслу (тот, кто собирает старьё и торгует им)
приближается к общеязыковому переносному значению слова
«хищник» – тот, кто наживается на «грабеже и хищении». «Старьёвщики» – «пауки глубин жизни», «шевелящиеся» «со старьём
со всяким» (с. 45).
Образ паука укрупняется до чудовищных размеров («глубин
жизни»), из мелкого членистоногого, плетущего паутину, вырастает в символ смерти, подстерегающей саму жизнь и превращающей её в разлагающийся труп: «Вонь, представить себе не
можете! Треской тухлой, креветками, что ли… разлагающейся
кровью, такой характерный запах. Ху-же, чем в анатомическом!»
(с. 47). Вводя читателя в пределы леденящего кровь пространства
сюрреалистической образности, И. С. Шмелёв в произведении
воспроизводит исключительную по своей плотоядности и смертоносности преступную анатомию «нового» мироустройства,
парадоксальная сущность «новизны» которого сводится лишь к
«совершенствованию» самих методов преступления. По словам
доктора в повести, «все эти лавчонки на чём стоят? Чуланчики
эти человеческие?! На грабеже и хищении! На слезе, на крови
чьей-то, на основном, что в недрах всей «культуры» человечьей
лежит: на том, чтобы загадить и растрясти!» (с. 45). В письмах
начала 20-х годов С. Н. Сергеев-Ценский, автор цикла «Крымские рассказы», как и И. С. Шмелёв, называл грабежи со стороны большевиков «порядком вещей», а революционную Россию
сравнивал с домом сумасшедших, ибо в основу «новой морали»
148
«положено сознательное убийство и явный грабёж»
.
Следующий «уровень» в системе тотального уничтожения
жизни отводится автором метафорически многосоставному образу «крылатого стервятника», хищнические повадки которого
проецируются в тексте на исступлённо зверские действия «тех,
что убивать ходят», и более того – всех тех, кто не в состоянии
сохранять человеческое в условиях крайне бесчеловечного време-
ни. Чтобы акцентировать этот факт, автор намеренно развёртывает оба плана в параллели друг к другу в границах одной фразы:
148
Цит. по: Шпрыгов Ю. М. Духовные искания и трагическая судьба русской интеллигенции в «Крымских рассказах» С. Н. Сергеева-Ценского // И. С.
Шмелев и литературный процесс накануне ХХI века: сборник материалов международной научной конференции. – Симферополь: Таврия-Плюс, 1999. – С. 89.
63
«стервятники приглядывают с верхушек! – многие уже… ″высланы на север… в Харьков…″ – на том свете» (с. 25); «Ширококрылый, палево-рыжий ястреб, с белым комком под брюхом, тянет по балке вниз, где Коряк душит коровореза» (с. 62). Как стер-
вятник ″с верхушек″, ″приглядывает″ свою добычу хохол дядя
Андрей с исправничьей дачи – ″Тихая Пристань″: «Посиживает
по бугоркам, поглядывает на дачки…» (с. 64). Или же: как стервятники, «…налетели большевики и стали хватать по доносам,
кого попало» (с. 88). В этом смысле принципиально важным для
автора становится созвучие «ястреба» с «истребителем»: «бросая
дугою след ″истребитель″ уходит в море» (с. 74); «Я долго стою
на горке, смотрю на кипящий хвост» (с. 75).
«Истребляя» живую жизнь, «стервятник» поглощает «в с ё»,
даже её останки: «Чаще кружились стервятники и орлы над ними,
рвали живьём собаки» (о павших конях – прим. Н.Н.) (с. 34); «А
над горами орлы летают. Не боятся орлы снегов: корму орлам достанет» (с. 166). «Корм» для «стервятника», как в прямом, так и
в переносном смысле, – это, прежде всего, «брошенные в овраги,
с пробитою головою, грудью… оголённые человеческие тела»,
«лишённые погребения…» (с. 154), а также ещё живые «мертвецы ходячие» (с. 160). Санитарная функция стервоядных хищников применительно к «дерзателям-рвачам-стервецам», тоже
выступающим «больше по санитарной части», в сознании автора
получает трагически парадоксальное преломление – роль «стервецов», в отличие от уничтожающих падаль «крылатых стервятников», – превращать в падаль и опустошать саму жизнь: «всё
– долой! И – хочу жрать! Но под музыку! С барабаном! Жрать
хочу всенародно и даже… всечеловечно!» (с. 137). Экспрессивно
акцентированным, знаковым становится здесь слово «стервец»,
наряду со «стервой» характеризующее человека, пришедшего в
состояние остервенения (бешенства, неистовства, ярости, звер-
ства): «И всё это проклятый… Бела Кун, а у него полюбовница
была, секретарша, Землячка прозывается, а настоящая фамилия
неизвестна… вот зверь, стерва!» (с. 132).
Как видим, показать обнажение «звериных» черт в человеке
призван у Шмелёва не просто образ «крылатого стервятника»
(очевидна семантическая и экспрессивная перекодировка первоначального значения образа), но в большей степени ёмкий символический образ «зверя», укрупнённый писателем до образа-символа апокалипсического зверя: «а здесь звери в железе ходят» (с.
64
18); «Боже, какие звери… – взывает старая барыня» (с. 61); «З л
о, облекающееся плотью. Оно набирает силу. Слышу его зычный,
звериный зык…» (с. 63); «И не попадись на дороге, не протяни
руку – оторвут и руку, и голову, и самый язык из гортани вырвут, и
исколют сердце» (с. 86); «Это же невозможно переносить!.. такое
озверение инстинктов…» (с. 87).
В отличие от «крылатого стервятника», «стервятник-зверь»
под различными своими животными личинами свидетельствует об обнажении первобытной «звериной» сущности человека,
сбросившего с себя оковы прошлой культуры и нравственности:
«Крылатых стервятников пугает голосок Ляли, а тех, что уби-
вать ходят, не испугают и глаза ребёнка» (с. 24), «вырос, как из
земли, на коньке, стервятник и показал свои мелкие, как у змеи,
зубы, – беленькие, в чёрненькой головке» (с. 25), «Волки грызут друг дружку! Валяйте, друзья мои… валяйте апо-фе-оз культуры!» (с. 62), «Теперь человек злей собаки!» (с. 65), «Так и с
культурой! ‹…› – хряп! Ну… звери сломали клетку, змеи разбили
стеклянный ящик…» (с. 138).
В этом же ряду самораздирающих и самопожирающих существ – включающая их признаки «обезьяна», олицетворяющая возврат человека, лишившегося божественной природы, к
животному состоянию и символизирующая злое демоническое
начало. Очевидным примером отрицательной маркировки и мифологической акцентированности предстаёт совокупность черт,
подмеченных доктором Михаилом Васильевичем в портрете похожего на «человекообразную» «обезьяну» «революционера-ирландца»: «коренастая», «зеленоглазая», «красно-рыжая», «рожа
хрящеватая», «ротище губастый, мокрый», «голова низколобая»,
«зубищи-клыки», «лапа-клешня». Из всего этого физиологического перечня фантастически-устрашающих звериных признаков
частотностью употребления в тексте отличаются хрящи, зелено-
глазость, рыжеватость – дьявольские приметы, свойственные
всем без исключения представителям «тех, что убивать ходят».
Например: «шеи – хрящевой жгут, глазки востренькие, с буравчиком, руки – цапкие, хлёсткой жилки, клещами давят…» (с. 38); «И
вот – отобрал их у меня тоже… ры-жий! И тоже… с хрящеватым
носом, да-с! Товарищ Крепс!» (с. 49); «Новый начальник, рыжебородый рассыльный, рычит из-за решётки» (с. 86); «Мелкоглазый, в рыженькой бородёнке, рваный» (с. 98); «глазки совсем
запали – щёлочки в огне» (с. 101); «Михельсон, по фамилии…
рыжеватый, тощий, глаза зелёные, злые, как у змеи…» (с. 132).
65
Бытие мира, выпавшее из «гармонического всеединства Бо-
149
2
жества»
, – есть бытие, которое сознаёт свою «пустоту», «извращение», свою мнимую реальность и потому осуществляется
в форме ненасытного самоутверждения. По словам И. А. Бунина,
«одна из самых отличительных черт революций – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается
150
3
обезьяна»
. Поистине мистической жутью веет от гротескно
очерченного писателем в «Окаянных днях» коллективного образа
«красной аристократии» с характерной для неё балаганной инсценировкой «революционности»: «матросы с огромными браунингами на поясе, карманные воры, уголовные злодеи и какие-то
бритые щёголи во френчах, в развратнейших галифе, в фантастических сапогах непременно при шпорах, все с золотыми зубами и
151
4
большими, тёмными, кокаинистическими глазами…»
.
Слепой «обезьяний» инстинкт характеризует состояние человеческой души, если она одержима злом, а также состояние отпавшего от вечности и распавшегося мирового бытия – состоя-
152
5
ние мира, в котором «властвует грабёж и убийство»
: «А самое
скверное, что иск-то вчинить-то не к кому! И суда-то не будет, да
и не было его никогда! И это скоро все узнают, все человекообразные, и пойдёт разлюли-гармонь. Сорвали завесу с «тайны»! Дрессировщики-то, водители-то пусть даже пустое место прятали от
непосвящённых, чтобы на пути стада вывести, а теперь хулиган
пришёл и сорвал… до сроку сорвал, пока превращение из скотов
не закончилось» (с. 51). И далее: «Обезьяна нагадила, что с обезьяны спрашивать? Дорожка показана “вождями” стада, которые
всю жизнь отравили!..» (с. 143).
Человек, стоящий неизмеримо выше обезьяны, не может и не
вправе «успокоиться» перед лицом всякого зла. Факт зла должен
«мучить» и «тревожить» его, ибо факт этот «неразрывно связан
153
6
с идеей ״вины״ или ״ответственности״»
. У обезьяны нет присущего человеку высшего начала – тайника души с преобразовавшимся в нём Божеством, а значит, нет и «ответственности».
149
Франк С. Л. Непостижимое. Сущность зла // Сочинения. – Мн.: Харвест,
М.: АСТ, 2000. – С. 768. – (Классическая философская мысль).
150
Бунин И. А. Окаянные дни // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 6. Тёмные ал-
леи. Рассказы (1931 – 1952). Окаянные дни. – Там же. – С. 327.
151
Там же. С. 343.
152
Франк С. Л. Непостижимое. Сущность зла // Сочинения. – Там же. – С. 765.
153
Франк С. Л. Непостижимое. Проблема ответственности за зло // Сочинения. – Мн.: Харвест, М.: АСТ, 2000. – С. 769. – (Классическая философская
мысль).
66
«Те, что убивать ходят», «успокоили человеков: от обезьяны – и
получай мандат!» (с. 53). «Никакой ответственности, и ничего не
страшно!» (с. 53).
По мнению С. Л. Франка, «неутолимая корысть», «похоть»,
стремление «всё присвоить себе, всё поглотить в себя» – есть
«адекватное состояние замкнутого, падшего, не-сущего быти-
154
7
. «Те, что убивать ходят», являясь порождением глубинного
я»
хаоса, уничтожают всё постольку, поскольку всё это существует, и пока существует поглощаемое ими, существуют они сами:
«жизнь ‹…› идёт уже тем, что есть которые убивают! и только! В
этом и жизнь, – в убивании! ‹…› Вы имеете понятие о газоидальной гангрене? Вы не слышите этого шипения?» (с. 139). Поглощая в себя, убивая, уничтожая всё вокруг себя, зло вместе с тем
155
8
есть «самопожирание и самораздирание»
. Поэтому-то в бездне
небытия, обреченными на гибель, «останутся только – дикие, сумеют урвать последнее» (с. 127).
Ключевое слово ״дикие״, характеризующее как жертв, так и
носителей зла, отличается семантической ёмкостью: это и «одичалые», и «пещерные предки» («люди железного века»), и «дика-
ри-людоеды». Все они – одичалые (разучившиеся думать, мыслить, затравленные), свирепые, оголтелые, одуревшие, находящиеся в первобытном состоянии – вне Света Разума (Света Правды),
пленники (и носители) тёмной силы не-бытия: «Сон кошмарный?
В плен дикарям попался?.. Они всё могут!» (с. 23), «Или я одичал, разучился думать? Разучился мыслить?!» (с. 23), «Вернулась
давняя жизнь, пещерных предков» (с. 26), «Совсем одичали, затравлены… всюду кровь» (с. 83), «Там волчья грызня и свалка.
Незатихающий бой людей железного века – в камнях» (с. 135),
«Бегают люди с камнями. ‹…› подстерегают ребят… и – камнем!
И волокут…» (с. 168), «Я же тот самый дикарь пещерный. ‹…›
Мне так понятна, близка та жизнь, жизнь моих давних предков!»
(с. 168). Возвращение в мир «пещерных предков» означает торжество «пустыни» («черной пустоты») и «камня-тьмы»: «Тысячи
лет тому… – и многие тысячи лет – здесь та же была пустыня, и
ночь, и снег, и море, чёрная пустота, погромыхивало так же глухо.
И человек водился в пустыне, не знал огня. Руками душил зверя,
подшибал камнем, глушил дубиной, прятался по пещерам…» (с.
167). «Камень», как знак одичания, как способ пещерного суще-
154
Франк С. Л. Непостижимое. Сущность зла. – Там же. – С. 767.
155
Франк С. Л. Непостижимое. Проблема ответственности за зло. – Там же.
– С. 776.
67
ствования в противовес историческому прогрессу, в символическом плане противопоставлен «огню» и «свету»: «Камень забил
Огонь. Миллионы лет стоптаны! Миллиарды труда сожрали за
один день! Какими силами это чудо?! Силами камня-тьмы» (с.
168). По выражению Б. П. Вышеславцева, «Прометей побежда-
156
9
ется слепыми и тёмными силами природы»
. Слово «камень»
в приведённом выше контексте, употребляясь как символ одичания, разрушения и смерти, достигает в «Солнце мёртвых» высокой степени обобщения: «Звери, люди – все одинаковые, с лицами человечьими, бьются, смеются, плачут. Выдернутся из камня
– опять в камень» (с. 135).
Камень, как орудие и средство пещерного устроения жизни
дикарей, становится у Шмелёва необходимой деталью, раскрывающей природу ״дикости״ «тех, что убивать ходят», существо зла,
утверждающего себя не в творении и завершении реальности,
а в отпадении от неё: «Здесь когда-то – тому три года! – стояли
станом оголтелые матросские орды, грянувшие брать власть. ‹…›
Пили завоёванное вино, разбивали о камни и вспарывали штыками жестянки с консервами» (с. 76). Всякое же разрушение, убийство, противоположное творению, есть нарушение и извращение
иерархического порядка ценностей, «падение на низшие ступени
157
10
бытия»
: «То были первые большевики, матросы, дикари» (с.
88), «Держит дикарь в шлыке обгорелую черепушку, пальцы суёт
в глазницы… пощёлкивает… – был какой-то!» (с. 158).
Революция в сознании автора образно ассоциируется со стихийным и безумным вакхическим танцем, сравнение с которым
позволяет автору точно передать характер, темп и анархию революции: «Одуревшие от вина, мутноглазые, скуластые толстошеи
били о камни бутылки от портвейна, муската и аликантэ, – много
стекла кругом! – жарили на кострах баранов, вырвав кишки руками, выскоблив нутро камнем, как когда-то их предки. Плясали с
гиком вокруг огней, обвешанные пулемётными лентами и гранатками, спали с девками по кустам…» (с. 77). Революция обнажила
тёмное в человеке, тёмную силу инстинктов, вырвавшихся наружу. Пьянство явилось неотъемлемой чертой «тех, что убивать ходят»: «Они пили, громили и убивали под бешеную руку» (с. 90).
156
Вышеславцев Б. П. Этика преображенного Эроса. – М.: Республика, 1994.
– С. 103. – (Библиотека этической мысли).
157
Вышеславцев Б. П. Миф о грехопадении // Путь: орган русской религиоз-
ной мысли под редакцией Н. А. Бердяева. – 1932. – Июль (№ 34). – С. 12.
68
Подобные же свидетельства, потрясающие по силе своего
воздействия на читателя, находим в «Окаянных днях» И. А. Бунина: «Я …вышел из дому, куда, наотмашь швыряя двери, уже
три раза врывались, в поисках врагов и оружия, ватаги ״борцов
за светлое будущее״, совершенно шальных от победы, самогонки и архискотской ненависти, с пересохшими губами и дикими
158
11
взглядами…»
. Или: «Приехал Д. – бежал из Симферополя. Там,
говорят, ״неописуемый ужас״, солдаты и рабочие ״ходят прямо по
колено в крови״. Какого-то старика полковника живьём зажарили
159
12
в паровозной топке»
. В мрачном, трагическом свете описывает события гражданской войны в Крыму С. Н. Сергеев-Ценский,
автор цикла «Крымские рассказы». Для него, как и для И. С.
Шмелёва и И. А. Бунина, революционная эпоха – время анархии,
разгула худших человеческих пороков и страстей: «Кто у нас кому-нибудь не злодей? И кто из нас для кого-нибудь не жертва?
– рассуждает доктор в повести «Чудо». – Человек – животное все-
160
13
ядноевообще, но людоед он по преимуществу…»
.
В «Солнце мёртвых» чудовищная реальность безмерно проли-
161
ваемой крови создаётся во многом благодаря слову «людоед»
14
максимальному использованию его ассоциативного потенциала: «человечины не едят? Как же не едят?! На каждого из них…
сколько сотен тысяч головушек-то российских падает?» (с. 141);
«Там, на свалке, в остатках от ״людоедов, роются дети и старухи, ищут колбасную кожицу, обгрызанную баранью кость, селёдочную головку, картофельную ошурку…» (с. 144); «Гони ребят
за город на бойни: там толстомордый матрос-резака швырнёт зелёную отопку или дозволит напиться крови, а подобреет – может,
налить и в кружку» (с. 159).
Семантическое поле «людоеда» включает в себя, таким образом, помимо настоящих первобытных «дикарей» (эти в глазах повествователя «святые» – «ничего-то не знают, ничему не учены»
(с. 26)), «людоедов» от революции – пришедших к власти «тупых
фанатиков», расстреливающих людей, калечащих русскую жизнь
и издевающихся над истинной религией, а также многочисленных
«зрителей» братоубийственной бойни, «славных европейцев, вос
158
Бунин И. А. Окаянные дни // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 6. Тёмные ал-
леи. Рассказы (1931 – 1952). Окаянные дни. – Там же. – С. 400.
159
Там же. С. 306.
160
Цит. по: Шпрыгов Ю. М. Духовные искания и трагическая судьба русской
интеллигенции в «Крымских рассказах» С. Н. Сергеева-Ценского. – Там же. – С. 84.
161
В словаре В. Даля «людоед» – тот, кто режет, убивает, губит, морит или
пожирает людей.
,
-
69
торженных ценителей ״дерзаний״» (с. 77), оправдывающих своими
пустыми и лицемерными словами «дикий произвол и животную
162
15
тупость»
якобы «осознавших свою мощь» дерзателей.
Всматриваясь в глубь веков, сравнивая современную эпоху
с эпохой варварства, когда первобытные дикари «угощали Кука
человечинкой… от радушия угощали! по-медвежьи…» (с. 141),
повествователь в «Солнце мёртвых» с трагической иронией кон
статирует ״духовное варварство народов утончённой умственной
культуры״, ״душевную грязь и порочность при внешней чистоте
163
16
и благопристойности״
: «Вон, сэр Эдуард-то, Ллойд Джордж-то,
освободитель-то человеческий, свободолюб-то незапятнанный, что
сказал! ״Мы, – говорит, – всегда с людоедами торговали!״» (с. 54).
Русский философ С. Л. Франк в работе «Крушение кумиров»,
подобно И. С. Шмелёву размышлявший о процессе падения веры
в европейскую культуру, подчёркивал, что стоящие у власти так
называемые «вожди демократии – все эти Клемансо, ЛлойдДжорджи, Вандервельде, Вивиани, Шейдеманы и как их всех
зовут ‹…›?» только «прикрывают шумом громких слов какие-нибудь злые или глупые дела», в действительности же «ради материальных выгод» с готовностью идут на соглашение «с людьми,
возглавляющими неслыханную в Европе систему, презрительно
164
17
определённую как ״азиатский социализм״»
.
И. С. Шмелёв, посредством слова ״людоед фиксируя исключительно трагический характер современной ему эпохи, уничтожившей в отношении человека понятие о пределах дозволенного
(«Теперь человечину едят, а на конятину заглядишься!» (с. 64)),
выводит мысль произведения на символический уровень, в сферу мифологических образов: «А слышали новость? В Бахчисарае
татарин жену посолил и съел! Какой же отсюда вывод? Значит,
Баба-Яга завелась…» (с. 56). «А, не страшно. Теперь ничего не
страшно. Теперь все – сказка. Баба-Яга в горах» (с. 57). В сказках Баба-Яга обитает где-то «в тридевятом царстве», в «царстве
мёртвых» (В. Пропп), где пусто кругом и не видать души человеческой. В восприятии Шмелёва современная ему революционная действительность становится «сказкой», предметом сюжета
которой является проникновение живых в «царство мёртвых»,
во владения, которые охраняет Баба-Яга. По мнению автора,
жизнь каждого персонажа в «Солнце мёртвых», ставшего жерт-
162
Франк С. Л. Крушение кумиров. 3. Кумир культуры // Сочинения. – Мн.:
Харвест, М.: АСТ, 2000. – С. 182. – (Классическая философская мысль).
163
Там же. С. 190.
164
Там же. С. 179 – 182.
-
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]