Поэтика трагического в прозе И. С. Шмелёва 1920 – 1930-х годов. Монография

«Война», «смута», «семнадцатый год» и другие конкретные исторические реалии существенно меняют ситуацию в целом: вносят трагический разлад во взаимоотношения людей, связан­ных, в том числе, родственными узами, вызывают внутренний душевный разлад в самом человеке. Рассказчик говорит о себе: «один как перст, гнездо разорено… По России теперь таких!.. Ка­кие превращения видал... – не поверишь, что у человека в душе быть может: и на добро, и на зло. А то всё закрыто было. Большое перевращение… на край взошли!..» (с. 15) (подчеркнуто Н.Н.) В такие периоды торжества насилия, когда зло беспрепятственно открывает своё лицо и узаконивает себя, в человеке обнажается его истинная суть: просыпается «зверь» или «человек». Различ­ны результаты применения насилия к человеку: с одной стороны, оно ведёт к «очищению души» и «укреплению духовной воли», с другой – «вселяет страх» и «колеблет волю». «Человек, – считает И. Ильин, – гибнет не только тогда, когда он беднеет, голодает, страдает и умирает; а тогда, когда слабеет духом и разлагается

патошников… и Миколай Иваныча, и Степан Иваныча… убил Лёнька!.. в лесу вчера расстрелял!.. <…> Ну, и дал тебе на сирот Лёнька-сволота не молочко, а кровь человеческую!.. коровка то вот и чует, – слёзы то у ей к чему… Чего она тебе в дом то прине сёт?! Го-ре!!.. Господь-то и предостерегает от греху-то!» (с. 20). Старуха оказывается перед «крестным выбором» («в ноги упала», «и крестится-то и плачет…» (с. 18)) между жизнью и смертью, добром и злом: либо поддаться на соблазн и пойти на сделку со своей совестью,тем самым выжить, прокормить внуков, но взять на себя чужой грех, разделить вину новой власти, оправдывающей насилие борьбой за народное счастье; либо сохранить верность моральным законам, тем самым обречь себя и внуков на голод ную смерть. Для старухи («А она была божественная, хорошей жизни» (с. 20)) не приемлема жизнь, оплаченная чужой кровью, кровью ближнего своего, поэтому она делает свободный выбор в пользу духовных и нравственных ценностей: добровольно воз вращает корову, обрекая себя на дальнейшие трагические испы­тания и смерть в финале. Героиня перед лицом смерти в ситуации всеобщего разрушения и разъединения своим личным выбором морально противостоит бесчеловечным законам нового времени. Убийство Лёнькой коровы (символа матери – кормилицы, дающей жизнь, плодородие, изобилие и благоденствие) становится знаком распада крестьянского мира и трагической гибели самой старухи: «С того случая, через корову эту, она уж совсем заслабела <…> Тоска напала, сердце сосёт, – места себе найти не может… – будто чего случится!.. В пролубь головой хотела, только вот сирот жал ко» (с. 22). Изменение психологического состояния героини, по­степенное помутнение сознания, вызванное, во-первых, чувством страха, во-вторых, мучительным осознанием духовно-нравствен ной катастрофы в окружающем её мире, наряду с особенностями сюжета, создаёт драматическую напряженность действия.

В ходе развития действия возникает мозаичная и в то же время объёмная картина народного горя, составленная из множества эпи зодов смерти, унижений человеческого достоинства, циничных издевательств – реалий того страшного времени. Конкретное гео графическое пространство по мере усиления звучания сюжетных мотивов дисгармонии и дьявольского соблазна перерастает в сим волическое: «Будто уж и не на земле живешь» (с. 31), «ад-содом», «звуки адские, нечеловеческие» (с. 32). Площадкой действия ста новится человеческая душа, балансирующая на границе бытия и небытия. В хаосе беззакония наказание за преступление выглядит странным и нелепым: «Глядит старуха – народ к канаве сбился, у межевого столба, а к столбу голый человек проволокой прикручен, а наместо лица черное пятно уж, а на груди билет прицеплен, объ явление. Которые читали – говорят: ״Застрелен за разбой и бан­дит!״ Стал один рассуждать, – ״столбов, мол, на всех не хватит, за разбой-то!״ – ну, тут стали расходиться. Напугались таких слов» (с. 26). Трагедия народа оттеняется горькой иронией рассказчика в адрес абсурдной реальности: у старухи «сапоги один вертел, – ка зенные, говорит, с клеймом! Под расстрел за это!.. народное, гово­рит, достояние…» (с. 26); «солдаты партией ехали» и псаломщика «с собой прихватили – песни им играть дорогой» (с. 29).

циональности. Подтверждение дополнительного значения имени находим в Толковом словаре Даля: «Иван [Иванъ], самое обиход­ное у нас имя (Иванов, что грибов поганых), переиначенное из Иоанна (коих в году 62), по всей азиатской и турецкой границе на-