Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поэтика трагического в прозе И. С. Шмелёва 1920 – 1930-х годов. Монография
.pdf
238
страха», «от ветра»
7
. Толковый словарь Даля существенно разнообразит и дополняет картину: «Человек, по мнению В. Даля,
дрожит от стужи, от страху, от скупости, и потому словом этим
выражают также озноб, боязнь, скряжничество (подчеркнуто –
239
8
Н.Н.)»
. Последняя характеристика, на наш взгляд, наиболее
адекватна образу шмелёвского Ивана-дрогаля. Как видим, семантическое наполнение именования героя многопланово, не только
обобщает отрицательное в характере русского народа (скупость,
страх, скряжничество), но и отсылает к трагическим последствиям забвения народом нравственно-религиозных ценностей,
актуализируя в подтексте тему гибели России, её национального достоинства. В символических сценах финала рассказа герои
обессилены, обречены на смерть: «идет-пошатывается» дрогаль
Иван, на тачке, ассоциирующейся с дрогами для покойника, дьякон с сынишкой везут умирающего Ивана Степановича.
Символика числового обозначения «два» в заглавии произведения также, в свою очередь, свидетельствует о конфликте духовного и материального, воплощённом в трагическом непонимании
и расхождении главных героев: Ивана-учителя и Ивана-дрогаля.
Бинарный принцип сюжетосложения рассказа, подразумевающий
наличие смысловых полярных оппозиций: «свет – тьма», «истина
– ложь», «добро – зло», «любовь – ненависть», «земное – небес
ное», «национальное – беспочвенное» и т.п. – выражает стремление автора подчеркнуть отсутствие «общих путей» у интеллигенции и народа, отсутствие общего языка и мыслей, необходимых в
деле возрождения русской духовной культуры и нравственности.
В подзаголовок рассказа выносится концептуально значимый
в авторской картине мира субстантив «история». В. Даль толкует «историю» как слово с общим значением «того, что было
240
9
или есть в противоположность сказке, басне…»
. Именно такое
представление об истории, в котором эксплицирован бытийный
аспект значения или же модус существования («быть»), характеризует художественное мышление Шмелёва, актуализирует
важную в творчестве писателя идею необходимости сбережения
народом своей духовной и исторической памяти. В этом смыс-
238
Словарь сочетаний / под ред. Б. А. Зильберта. – М.: Мир книги, 2005. – С.
95 – 96. – (Энциклопедия русского языка»).
239
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в двенадцати
томах. Том 3. Гор – Зак. – Там же. – С. 204.
240
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в двенадцати
томах. Том 4. Зак – Кач. – Там же. – С. 297.
-
141
ле «история» в Толковом словаре Ожегова – это «прошлое», со-
241
10
храняющееся в памяти человечества»
. Прошлое оценивается
Шмелёвым не как нечто абстрактное, а как незримо присутствующее здесь и сейчас «ценностное измерение».
В более узком смысле «история», по Далю, «бытописание, дее-
писание», «описание происшествий, повесть о событиях, о быте и
242
11
жизни народов»
. Достоверность в рассказе Шмелёва подчеркивается местом действия – Крым. Обобщается жизнь людей в Крыму в определённые исторические отрезки времени (война, революция). В то же время описываемые автором крымские трагические
события имеют непосредственное отношение к трагедии России
в целом, в частности трагедии русской интеллигенции и народа.
Шмелёв при этом акцентирует своё внимание не столько на самих
событиях, сколько на осмыслении их причин, истоков, коренящих
ся в особенностях психологии, идеологии представителей тех или
иных социальных слоев, освещая тем самым проблему трагиче
ского непонимания (исторического по своему характеру) интеллигенции и народа, их роли в процессе исторического развития.
Как типично русскому человеку, Ивану Степановичу, привык-
шему к суровому климату, Крым представляется «чудесной стра-
243
12
ной – «за гранью непогоды»
, своего рода моделью идеального
мира, воплощённой в мифопоэтическом образе «светлого и дивного сада, который когда-то будет по всей земле» (с. 37). Идеализм шмелёвского героя основывается прежде всего на народнических идеалах, идее просветительства: «На книжной полочке у
него стояли Короленко и Глеб Успенский, висели в рамочке Некрасов и Златовратский» (с. 37).
Доминантная черта характера персонажа – мечтательность,
непрактичность. Его хозяйственная деятельность безрезультатна:
«И уже собирался он строиться, <…> – как всё расстроилось: с
год уже шла война…» (с. 37). «Огородик, садик, пчелы» – отнюдь
не этот идеал тихого, семейного, мещанского счастья является
пределом мечтаний Ивана Степановича. Напротив, автором ак-
241
Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка: 72500
слов и 7500 фразеологических выражений / Российская Академия Наук. Институт русского языка; Российский фонд культуры. – Там же – С. 261.
242
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в двенадцати
томах. Том 4. Зак – Кач. – Там же. – С. 297.
243
Шмелёв И. С. Два Ивана (История) // Собрание сочинений: в 5 т. Т. 2.
Въезд в Париж: Рассказы. Воспоминания. Публицистика. – М.: Русская книга,
1998. – С. 37. Все последующие сноски даны по этому изданию (с указанием
страницы в круглых скобках в тексте).
-
-
142
центируются духовные устремления персонажа: мечта о «светлом
и дивном саде» «по всей земле» как символе прогресса и жизненного обновления вдохновляет и окрыляет героя, рождает в его сознании поэтические образы и ассоциации с чем-то «светлым», но
отдаленным, как, например, «таинственные огни маяков за бурною далью моря» (с. 37). Иван Степанович своё идеалистическое
представление будущего экстраполирует на всё человечество и на
«многострадальный» русский народ в частности, что выражено с
помощью традиционно романтической символики: «А когда шёл
ночью домой и глядел на звезды, в нём кипели горячие чувства
к народу и человечеству. Вспышки далекого маяка за кипящим
морем вызывали любимое: «А всё-таки впереди… огни!» (с. 37).
«Звёзды», «маяк», «огни» – всё это духовные ориентиры на просветительском пути Ивана Степановича. Тем не менее полные
надежд и «святой веры» восклицания героя заставляют читателя
вспомнить чеховских «недотёпистых» интеллигентов. Например,
Аню из «Вишнёвого сада» с ее наивным утверждением: «Мы
насадим новый сад, роскошнее прежнего…», – или же студента
Петю Трофимова, в некотором роде «Буревестника»: «Вперёд! –
восклицает он. – Мы идём неудержимо к яркой звезде, которая
горит там, вдали! Вперёд! Не отставай, друзья!»
И даже декламируемый Иваном Степановичем известный демократический призыв из стихотворения Некрасова: «Выдь на
Волгу… Чей стон раздается?..» (с. 37) – вновь отсылает нас к им
плицитно присутствующему в тексте рассказа чеховскому «литературному подтексту», точнее, к известному эпизоду во втором акте
«Вишнёвого сада», комическому и пугающему одновременно. В
нём подвыпивший «прохожий», выпрашивающий деньги, тоже де
кламирует эти же стихи Некрасова: «Брат мой, страдающий брат…
выдь на Волгу, чей стон…». Исследователи справедливо толкуют
вторжение «прохожего», играющего роль идейного страдальца,
244
13
как знак мира, чуждого героям и пугающего их
. Именно наличие
этого «литературного подтекста» помогает читателю ощутить тра
гическую обречённость народнической идеологии Ивана Степановича, тщетность утопических представлений героя о будущем.
Смирение и выносливость – яркие качества русского характера – проявляются у Ивана Степановича в условиях военных
испытаний. Война 1914 года – первая веха в ряду трагических со-
244
Альми И. Л. Черты музыкальности в структуре пьесы «Вишнёвый сад»
// О поэзии и прозе. – СПб.: Изд-во «Семантика-С» совместно с изд-вом «Скифия», 2002. – С. 488.
-
-
-
143
бытий, перевернувших окончательно быт и гармонию порядка в
жизни людей. Согласно толстовской традиции, безнравственный
характер войны герой-интеллигент Шмелёва объясняет как «естественный результат человеческого несовершенства» (с. 38). Необходимость пойти на военную службу Иван Степанович «принял
не без волнения, но покорно, как народную тяготу» (с. 38), как
тяжкий труд, исполненный страданий. Присущее герою «дон-кихотство», воплощаясь в идее служения на благо народа, с началом
войны находит своё выражение в чувстве личной сопричастности
всеобщему горю: он «так же честно подгонял к войску воловьи
гурты», «как обучал ребят букве «е» (с. 38) в мирное время.
Напротив, Иван-дрогаль, у которого начало формирования
им прочного семейно-бытового уклада на Крымской земле также было прервано войной, испытывает лишь одно желание «отмотаться» (с. 38) как-нибудь от службы или же извлечь из нее
максимум выгоды для себя. В противовес космополитизму Ивана
Степановича, Иван-дрогаль выступает в рассказе носителем индивидуалистической системы ценностей: он «считал войну злом,
из которого надо выкрутиться как можно скорей и лучше, – во
всяком случае, с пустыми руками возвращаться домой не следует» (с. 38). Заметим по поводу своекорыстного поведения Ивана-дрогаля, что идея жертвенности «во имя счастливого будущего всего человечества» совершенно чужда сознанию персонажа,
– «это болезнь русских интеллигентов, но вовсе не русского про-
245
14
стонародья»
. В то же время, пишет И. С. Шмелёв в статье «Глаза открываются», «в народе, как бы он ни был дик, здоровое есть
зерно, есть в нем – национальное, чувство спайки – и на своем,
246
15
<…>. Не «форма» ему нужна, а жизнь»
.
Если «Иван называл войну господской затеей», то «Иван Степанович старался войну осмыслить» (с. 38). Добавим: осмыслить
с точки зрения нравственного идеализма. «– Война, – говорил он
(обращаясь к дрогалю – Н.Н.), – явление стихийное. Люди, Иван,
еще дикари. Когда моральный уровень человечества поднимется,
тогда и войны не будет. Человечество, понимаешь…стремится к
звездам! нравственно улучшается!..» (с. 38). Рядовая личность,
ошибочно полагает Иван Степанович, всего лишь «мошка» «перед человечеством», поэтому «она должна поступаться, – в инте-
245
Лесскис Г. Лев Толстой (1852 – 1869). Вторая книга цикла «Пушкинский
путь в русской литературе». – М.: ОГИ, 2000. – С. 374.
246
Шмелёв И. С. Собрание сочинений: в 5 т. Т. 7 (доп.). Это было: Рассказы.
Публицистика. – М.: Русская книга, 1999. – С. 343.
144
247
ресах всё той же массы! – для далекого «человечества»…»
16
. Об
опасности такого подхода к человеку пишет И. С. Шмелёв в одной из программных статей «Пути мертвые и живые» (1924): когда отдельный живой человек превращается в «значок в мертвой
формуле «человечество», исчезает «основа жизни» – «деятельная
любовь», – в подтверждение чему писатель приводит слова старца Зосимы у Достоевского: «Чем больше я люблю человечество
248
17
вообще, тем меньше я люблю людей порознь!»
.
Для Ивана важнейшими выступают материальный и социально-бытовой аспекты существования. Он не приемлет размышлений Ивана Степановича о духовно-нравственной стороне развития человечества, да и само абстрактное понятие «человечество»
ему чуждо, поскольку в его представлении жизнь, исторические
перемены в государстве имеют смысл лишь в отношении собственного материального благополучия, достатка своей семьи:
«– А, блажной ты, Иван Степаныч! – возмущается Иван, – кака
такая мошка?! Коль все мошки, с чего ж я-то буду плошей других?! Тебе вот звезду нужно – и сшибай, а мне моё! Ты вот про
человечество, и я тебе тоже по человечеству говорю…» (с. 38).
Или же: «Вам вон доходы какие, может, идут, а нам что!» (с. 39).
Обращаясь подобным образом к Ивану Степановичу, Иван и его
причисляет к «господам» и возводит тем самым между собой и
им непреодолимый барьер: «вы» – «мы».
Повествование третьей части рассказа начинается с констатации того, что в крымский городок у моря пришла «революция»:
«новое у всех в жизни» (с. 39). Настроение радости, ощущение
обновления жизни подкрепляется в тексте природными образа
ми-знаками: «весна», «синее небо», «цвели сады», «свежая степь».
Отношение к революции у двух Иванов разное, хотя в корне
неверное: «Иван Степанович принял ее восторженно. Иван не
принял ее никак: он лишь прикидывал, что из этого для него выйдет» (с. 39); «затаил в себе накрепко»: «пойдёт «разделка» (с. 39).
Иван Степанович со свойственным ему прекраснодушием верит
в то, что объективное развитие общества стремится к гармонии и
что революция поможет торжеству этой гармонии. Дрогаль же с
присущей ему жаждой материального поравнения даже не задумывается о том, что, отнимая и спекулируя на чужом горе, нельзя
247
Шмелёв И.С. Собрание сочинений: в 5 т. Т. 7 (доп.). Это было: Рассказы.
Публицистика. – Там же. – С. 328.
248
Шмелёв И. С. Собрание сочинений: в 5 т. Т. 7. (доп.). Это было: Рассказы.
Публицистика. – Там же. – С. 327.
-
145
прожить долго и счастливо, ибо обязательно придут другие, более
властные, и всё отнимут.
Однако жизнь в Крыму пока ещё идет своим чередом, и «разделка» не коснулась существующего порядка жизни, о чём свидетельствует пейзаж, отражающий картину всеобщего относительного благополучия: «виноградники – коврики по холмам и белые
брызги – дачки» (с. 41). Иван Степаныч «смотрел, мечтая, в синев
шую туманность. Дремотной она казалась и праздничной. Ширьдаль какая! «А они и не чувствуют величия совершившегося!
Сады да штаны… А какие возможности открываются!..» (с. 40).
В сознании Ивана Степановича революция сакрализуется,
сравнивается с духовным воскресением: «Донесло благовест с
городка, – воскресенье было» (с. 40). «Вот она, революция-то,
– Пасха наша» (с. 40), – восклицает радостно Иван Степанович.
Пасха – новозаветный праздник Воскресения Христа. В дальнейшем же события рассказа развиваются отнюдь не по новозаветному сценарию, а, скорее, по ветхозаветному, когда «Господь Иисус
Христос в последний раз совершил ветхозаветную Пасху пред
249
18
Своими страданиями»
. Во время вечери Иисус «взял хлеб и,
благословив, преломил его и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть тело Моё. И, взяв чашу и благодарив, подал им
и сказал: пейте из нее все, ибо сие есть кровь Моя нового завета,
за многих изливаемая во оставление грехов» (Мф. ΧΧVI, 26 – 28,
250
19
Лк. XXII, 19)
. «Ослеплённость» двух Иванов собственными
иллюзиями не позволяет им заметить трагической сути происходящего за угрожающими интонациями говора Керима, в словах
которого, пожалуй единственного, заключена истинная оценка
революции: «– Никакой дела… рыва-люций!» (с. 39). Или: «– Дурак (народ – Н.Н.) с ружьями ходил… чиво радовался?!» (с. 40). К
тому же, не случайно в конце третьей части рассказа, словно бы
в противовес кажущемуся спокойствию, появляется характерная
тревожная деталь: «Петлями пошла дорога» (с. 41).
В четвёртой и в последующих частях повествование строится как развёртывание трагической ситуации неоправдавшихся
надежд и ожиданий, связываемых Иваном Степановичем с революцией. Появляются и умножаются знаки материального распада
мира: «Было много заплат и дырьев, а праздника что-то не было»
(с. 41). Скудная революционная декорация создается за счёт
-
249
Библейская энциклопедия. – 2-е изд., испр. – М.: Локид-Пресс, 2004. – С. 496.
250
Библейская энциклопедия. – 2-е изд., испр. – Там же. – С. 496.
146
внешних атрибутов «новой» власти: «Красный флаг висел кое-где
с балкона» (с. 41), «висела вывеска – «Народный Университет» (с.
41), «пылили автомобилями «уполномоченные» (с. 41). Автором
подчёркивается обыденность происходящего, более того – присутствующая во всём небрежность. Возникает мотив «игры», неподлинности, обманчивости революционной действительности
посредством характерных образных деталей: «Ребятишки играли
«в революцию» (с. 41). Или же: «За городового стоял газетчик с
повязкой на рукаве» (с. 41). С целью показать истинное лицо «революции» автор-повествователь прибегает к разговорным словам
и выражениям с элементами снижающей экспрессии: «Распоясанные солдаты гуляли с девками в розанах» (с. 41). «Большой
словарь русской разговорной экспрессивной речи» дефинирует
глагол «распоясаться» как «утратить всякий контроль над собой,
251
20
вести себя несдержанно, распущенно, нагло»
. Из того же разряда пренебрежительной разговорно-сниженной лексики и яркая
примета времени: «На базаре стали ругать «буржуем» (с. 41).
Символическое звучание получает оценка автором деятельности «новой» власти: «Пылили автомобилями «уполномоченные»
(подчеркнуто – Н.Н.) (с. 41). В Толковом словаре Даля «пылить»
имеет значение: «вздымать пыль; грязнить пылью предметы, на
252
21
которые она садится»
«Пускать пыль в глаза, морочить, надувать»
. Одно из переносных значений глагола:
253
22
. Вот и выходит, по
Далю, что «революция» – это не просто «переворот, внезапная
перемена состояния, порядка, отношений», но «смута или трево-
254
23
га, беспокойство»
. Как видим, повествователь в рассказе намеренно избирает те явления и факты «новой» революционной действительности, которые со всей очевидностью свидетельствуют о
постепенно надвигающемся хаосе: разрухе и полном беззаконии.
Как интеллигент-народник, восторженно и горячо принявший
революцию, Иван Степанович всеми силами стремится к возможности осуществления в жизни недосягаемых идеалов всеобщего братства, равенства, свободы. В его душе вскипает традиционный «проклятый» русский вопрос: что делать? Как человек с
«тревожной совестью», Иван Степанович думает и говорит не о
251
Большой словарь русской разговорной экспрессивной речи. – СПб.: Но-
ринт, 2004. – С. 529.
252
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в двенадцати
томах. Том 10. При – Сап. – М.: Мир книги, 2004. – С. 191.
263
Там же.
254
Там же. С. 322.
147
личных выгодах, а о просвещении народа, о его роли в преобразовании «нового» общества: «мы можем творить новую жизнь
народа – не для народа, а вместе с народом!!» (с. 41), «будущее
принадлежит народу, выявившему в эти исторические дни свой
гений…» (с. 41), «и хоть темно ещё, и не для всех ещё видима
дорога в прекрасное будущее, но всё-таки…впереди…огни!» (с.
42). Высказывания Ивана Степановича искренни, ведь он всегда
ощущал себя живущим для великого дела – освобождения народа, которое, однако, возможно лишь при условии нравственных
предпосылок, а не анархического выражения вседозволенности.
Иван Степанович со свойственной ему идеализацией народа
наивно полагает, что получившее наконец-то все права и свободы
«трудящееся крестьянство» сможет прийти к созданию справедливого общества. Однако «свобода» подменяется «вседозволенностью», а понятие «справедливости» садовниками, дрогалями,
подёнщиками трактуется как «разделка» дач, садов, виноградников. Иван-дрогаль выражает всеобщее мнение народа: «…огней
нам пока не надо и чтобы делить по-братски и на каждое дите
чтобы…» (с. 42). Митинги и требования народа сводятся по сути
к корыстному желанию воспользоваться плодами «насильствен-
255
24
ного переворота гражданского быта»
, к разворовыванию чужой
собственности.
Между тем отсутствие у «новой» власти четкого представления о хозяйственных планах и проектах по выведению страны из
кризиса, бюрократизм чиновников, потребительская политика и
нежелание честно трудиться – всё это ведет к массовым беспоряд
кам, разрухе, обнищанию и гибели людей: «А жизнь варилась. В
новом земстве вертели новые, бойкие, речистые. Оклады устано
вили тоже новые, но они скоро кончились: деньги вышли, а новых
не поступало. Иван Степанович затратил «из своих» на бланки и
телеграммы, – и этих ему не уплатили. Ночью порвали у него розы
и поломали посадки, выдрали рамки с медом и подавили пчел. Он
только вздохнул: «Какая некультурность!» (с. 42).
Контрастно противопоставлены герои в пятой части рассказа:
с одной стороны, «сытый», «весёлый», пирующий дрогаль, а с
другой – «упавший духом» интеллигент, оказавшийся в тяжелых
условиях физического выживания.
Герой-интеллигент Шмелёва, находясь в ситуации трагического неведения относительно своей роли в тех событиях, за которые
теперь ему приходится расплачиваться, мечется в поисках ответа
255
Там же. С. 322.
-
-
148
на вопрос о причинах «нравственного одичания»: «Мы верили,
что грядёт новое и прекрасное, голодали, сгорали, гибли, а они
дорвались и будут обрастать салом! <…> Откуда сие? Мудрый
Эдип, разреши! Кто-то обессилен, ясно…» (с. 44). Подобно Эдипу, не ведающему за собой ни в прошлом, ни в настоящем никакой вины, герой Шмелёва недоумевает по поводу своих неоправдавшихся верований в справедливость и разумность существующего миропорядка, в то, «что стоит «дать хорошую революцию»
256
25
и объявить все свободы – и чудесная демократия готова»
. По
выражению самого писателя, «обаяние кумира революции», а
257
26
вместе с ним и «демократического идеала»
, померкло в душе
русского интеллигента Ивана Степановича: «Вот итог всех усилий! А революция духа где?» – восклицает он (с. 43). Вместо духовности – «пошлое приобретательство». По словам самого И. С.
Шмелёва в статье «Лед треснул?..», «в этой мелочности, в этой
подлой, столь недостойной величия человеческого духа выгоде»
утонуло всё: «и Бог, и вера, и честь, и совесть, и исторические за-
258
27
веты, и понятие долга, и чувства человеческие…»
. Там, где выгода, полагает писатель, «там не люди, а торгаши, там базар. Там
в с ё продается и покупается, до души продажной. Там уже не мир
259
Божий, а разгульная ярмарка, где одно и одно – «купи-продай»
28
В образе дрогаля Иван Степанович с ужасом узнаёт «искаженный лик» народа, «дьявольски прельщённого» сначала перспективой «распределения» уже готовых, созданных благ среди массы, сводящегося лишь «к тому, чтобы отнять богатство у имущих
260
29
и отдать его неимущим»
, а затем и возможностью «пошлого
приобретательства». «Спикуляция!» (с. 45), – радостно провозглашает дрогаль: «Ты на мене, я на тебе…оборот капиталов!» (с.
46). Причем последнее сводится к наживе на нищающей интеллигенции: «Самоваришко вот генеральский за восемь тыщ забрал, а ему цена…двадцать!» (с. 44). Высшую степень алчности
и корыстолюбия дрогаля призвано выразить сравнение: «Дворик
Ивана котлом кипел» (с. 44) (т. е. клокотал от жару, словно преисподняя; подчеркнуто нами – Н.Н.). Сема «жара» реализуется
256
Шмелёв И. С. Собрание сочинений: в 5 т. Т. 7 (доп.). Это было: Рассказы.
Публицистика. – Там же. – С. 329.
257
Там же. С. 322.
258
Там же. С. 452.
259
Там же. С. 454.
260
Франк С. Л. Этика нигилизма // Вехи: Сборник статей о русской интелли-
генции. – Свердловск: Изд-во Урал. ун-та, 1991. – С. 187.
.
149
также в образе его жены, «красной круглой Анисьи» (с. 44). О
материальном сверхдостатке, торжествуя, говорит и сам дрогаль:
«Деньги энти корзинами вожу» (с. 44). Или: «Я энти деньги…из
корзины выпирают! как сено уминаю!..» (с. 46). При этом многократно повторяемое в контексте хвастливой речи дрогаля слово
«мозги» порождает игру смыслами, позволяющую читателю почувствовать авторскую иронию, окрашенную в трагический тон:
«Машка, чего уставилась?!.. Ташши мозги телячьи!» (с. 44), «Вот
тебе и мозги телячьи <…> Где ты их найдешь? за боле тыщи?!»
(с. 45), «Да мозгов-то приложи, во как я сыт! Умней будешь!» (с.
45), «С мозгами теперь быть надо… А кто с мозгами?.. Утрудяшшии…» (с. 45), «Все мозги открылись!..» (с. 46), «Чего мозги-то
изделали?!» – хлопнул себя дрогаль по белому лбищу…» (с. 45).
Посредством такого разговорно-сниженного по своей окрашенности словоупотребления, рождающего определённый круг ассоциаций, автором образно акцентируется, во-первых, засилье
всего материального, плотского и одновременно с этим своего
рода оголённость, бездушие, обезбоженность мира, а во-вторых,
простоватость и доверчивость («мозги телячьи») души народной,
пленённой «изолгавшеюся моралью», «льстящим самообманом,
261
30
будто народ сам стал себе хозяин»
.
От изобилия жирной пищи и словесной пошлости дрогаля
на Ивана Степановича накатывает ужас: «– Страшная жизнь пошла… – как сквозь сон отозвался Иван Степаныч» (с. 46). Запахи
и звуки «налаженности и сытости» обостряют резко обозначившийся трагический конфликт в душе героя – переживание ничем
не восполнимой утраты духовных ценностей в мире. Он впервые
противопоставил себя, как представителя погибающей интеллигенции, и народ, того самого горячо любимого им кумира, в кото-
рого он некогда так свято верил, но который теперь, слепо ненавидя, обрекал его на гибель. В духовном плане противопоставление «мы» – «они» соответствует оппозиции «верх» – «низ»: «Мы
тонем! – с ужасом думал он (Иван Степанович – Н.Н.). – Представители духа, мы сходим на нет. На смену идут эти…» (с. 43).
«Эти» у Шмелева – человекоподобные бездуховные существа
(люди-звери) с низменными животными инстинктами. «Считают на миллионы и заплывают салом» (с. 43), – характеризует их
Иван Степанович. И продолжает: «…Сумели наворовать за смуту,
261
Шмелёв И. С. Собрание сочинений: в 5 т. Т. 7 (доп.). Это было: Рассказы.
Публицистика. – Там же. – С. 390.
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]