Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поэтика трагического в прозе И. С. Шмелёва 1920 – 1930-х годов. Монография
.pdf
Писательский акцент на психологически окрашенных, «вещественных» деталях «частной жизни» человека, в которых материализована его душа, гибнущая в хаосе бессмысленного уничтожения, заостряет трагический смысл таких, например, метафор:
«содраны с человеческих душ покровы», «оголённая сущность
жизни». И ещё: «вдруг оборвалась громадная, веками налаженная
109
жизнь»
. Автор последнего высказывания – И. А. Бунин, который,
как и Шмелёв, писал о недопустимости для личности нового ми
ропорядка, основанного на недооценке единичного. В «Окаянных
днях» читаем: «Всю жизнь работал, кое-как удалось купить клочок
земли на истинно кровные гроши, построить (залезши в долги)
домик – и вот оказывается, что домик «народный», что там будут
жить вместе с твоей семьёй, со всей твоей жизнью какие-то «тру
дящиеся». Повеситься можно от ярости!»
110
(курсив наш. – Н.Н.).
В парижской речи «Миссия русской эмиграции» (16 февраля
1924 года) неисчислимую меру «содеянного в России» И. А. Бунин оценивает с помощью концепта «дом», актуализируя наличествующие в его структуре общенациональный и общечеловеческий признаки «страна», «родина»: «Была Россия, был великий,
ломившийся от всякого скарба дом, населённый огромным и во
всех смыслах могучим семейством, созданный благословенными
трудами многих и многих поколений, освящённый богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется культом и
культурою. Что же с ним сделали? Заплатили за свержение домоправителя полным разгромом буквально всего дома и неслыханным братоубийством, всем тем кошмарно-кровавым балаганом,
чудовищные последствия которого неисчислимы и, быть может,
вопреки непоправимы»
111
.
В «Солнце мёртвых» непоправимые для российского «дома»
последствия разнузданного грабежа, «всячески прославляемого»
новым домоправителем («планетарным» злодеем, по И. А. Бунину), фиксируются Шмелёвым во множестве конкретных примеров «добытого (и «добитого» – Н.Н.) дерзаньем» (с. 77): «Заглохла ферма. Растаскивают её соседи. Там – пустота и кровь»
(с. 79); «Уходит в прошлое и калека-дачка учительницы Екатеринославской, – последнюю раму кто-то вырвал…» (с. 117); «На
______________
109
Бунин И. А. Окаянные дни // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 6. Тёмные
аллеи. Рассказы (1931 – 1952). Окаянные дни. – Там же. – С. 346.
110
Там же. С. 332.
111
Бунин И. А. Миссия русской эмиграции // Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6.
Тёмные аллеи. Рассказы (1931-1952). Окаянные дни. – Там же. – С. 409.
-
-
41
её глазах умирает «розовое царство», валится черепица, тащат
из плетня колья, рубят в саду деревья» (с. 127); «По Михал Василичу поминки правят, старый дом растаскивают другой день.
Волокут, кто что» (с. 157); «Уйдём… и завтра же выбьют стёкла,
развалят стены, раскроют крышу, поволокут, потащат… с довольным гоготом мертвецов» (с. 158). Трагическое чувство скорби по
уничтожаемому гармоническому образу жизни, воплощённому
в понятии «дома» (основы основ существования, живого, очеловеченного космоса), соединяется у Шмелёва с чрезмерностью и
чрезвычайностью трагических знаков и примет («колючей проволокой окружили дома и создали «человечьи бойни» (с. 18); «И не
дом пастыря у церкви, а подвал тюремный» (с. 11)).
О чудовищных злоупотреблениях и некультурности носителей
власти, разжигающих в народе «самые хамские инстинкты», свидетельствует и В. Вересаев. Герой его романа «В тупике», старый
врач-земец Иван Ильич Сартанов, задающийся вопросом: «Что
же такое большевизм?», поражён «беспросветным цинизмом» и
«злой тупостью» народного мнения: « – Дачи грабить. / – Что?! /
– Дачи ваши грабить»
112
. И далее: «Кому охота работать, если всё
отбирают… Это раньше было: вы ели, а мы смотрели. А теперь
113
мы будем есть, а вы посмотрите. Хе-хе-хе!»
. Позиция, как вы-
разился бы И. А. Бунин, «резко отталкивающая», пугающая «ка-
114
ким-то угрюмо-холуйским вызовом всему и всем»
.
«Попёрли миллионы, – сообщает автор романа «В тупике». –
115
Некультурные, дикие, озлобленные»
, по словам И. С. Шмелёва в
«Солнце мёртвых», «жадные до сокровищ скопленных» (с. 114), все
те, кому «мир целокупно предоставлен: дерзай!» (с. 53), что означа
ет, по В. Вересаеву, «грабь, хватай, что увидишь, не упускай своего!
116
Брось работать и бездельничай. И только о себе самом думай»
. В
этом смысле показателен пример из романа В. Вересаева: «В квар
тиру к Мириманову вселили десять солдат. Они лежали в грязных
сапогах на турецких диванах. Закоптелые свои котелки ставили
прямо на сукно письменного стола, на нём же и обедали, заливая
сукно борщом. ‹…› Солдаты ничего не делали круглые сутки, но
пола никогда не мели. Дрова кололи на террасе, разбивая цветные
______________
112
Вересаев В. В тупике; Сестры: [романы]. – Там же. – С. 3.
113
Вересаев В. В тупике; Сестры: [романы]. – Там же. – С. 77.
114
Бунин И. А. Окаянные дни // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 6. Тёмные ал-
леи. Рассказы (1931 – 1952). Окаянные дни. – Там же. – С. 344.
115
Вересаев В. В тупике; Сестры: [романы]. – Там же. – С. 73.
116
Там же. С. 4.
-
-
42
плиточки мозаичного пола; а спуститься пять ступенек, – и можно
117
было колоть на земле. За нуждой ходили в саду под окнами»
. У И.
С. Шмелёва в «Солнце мёртвых»: «Засело семь человек матросов в
наблюдательный пункт, на докторскую дачу, – смотреть за морем:
не едет ли корабль контрреволюционный! Выгнали доктора в пять
минут, пчёл из улья швырнули-подавили, мёд поели. Сад весь запа
костили в отделку» (с. 126).
С понятием «дома» тесным образом сопряжены представле-
ния, структурирующие концепт «сада»: цветение, обновление,
возрождение, защита, покой, крепость, красота, поэзия, ра
дость, жизнь, развитие, вечность, мироздание. Понятийные при-
знаки концепта «сад» обнаруживают значение причастности человеческого гения, творящего «живую жизнь», подобно Демиургу.
118
«Старание»
или же добросовестный труд человека – условие
существования и процветания сада, его практической и духовной
ценности. С «уходом» человека, пишет И. С. Шмелёв, «и вино
градники, и сады, и дачи, всё – бесхозяйное, всё – пустое!» (с. 32).
Трудно, к примеру, переоценить эмоциональное потрясение от
эпизода садистски сладострастного глумления «новых демиургов» над душой человека-труженика, на краю неминуемой гибели
думающего не о собственной участи, а об участи любимого детища: «Заплакал, как его в сады привели. Погибнут мои сады («великими трудами» взращённые – Н.Н.)! Дозвольте мне, говорит, с
любимой грушкой проститься… первый раз на ней плод вяжется!
‹…› Допрашивают матросы: «А которое ваше дерево дорогое-любимое?» А вот это! А у них была груша, от ливадийских сортов
привита. Ведите меня к груше «Императрис»! А те смеются. Привели. Самая эта? Эта. Только зацветать собирается! Дюжий один,
ка-ак насутужился… – рраз, с корнями! Вот вам – «Императрис»!
Из винтовки двое пришили – враз» (с. 125).
В повествовательном слове автор развенчивает «садовников»-самозванцев (за счет соседа осуществивших свои «заветные
чаяния» – Н.Н.), присваивая им иронически сниженное наимено
______________
117
Там же. С. 47.
118
Толковый словарь Ожегова в прямом значении фиксирует лишь «органические» компоненты содержания имени «сад» без акцента на создающем субъекте и качестве его деятельности. В первой части дефиниции подчёркнут такой
атрибут «сада», как «участок земли» («почва»), а во второй – «сами растущие
здесь деревья, растения». Словарь В. Даля расширяет семантические границы
имени «сад». В толковании его прямого значения актуализируется сема «человек», определяющая идею «ценности» сада как «участка земли, засаженного
старанием человека», с «разного рода и вида затеями и украшениями».
-
-
-
-
43
вание – «трудолюбцы» – слово, построенное по той же словообразовательной модели, что и «подлец(-ы)», «глупц(-ы)», «хитрец(-ы)». То, что понимается под «трудолюбием» в наоборотном
мире дьявола, в свете авторского отношения к происходящему
сопоставимо разве что с опустошающим нашествием варваров.
В этом смысле вполне мотивированным представляется обиль
ное использование И. С. Шмелёвым глагольной лексики со значением завершения действия, доведения его до предела, до конца:
«Прощай, олеандровая роща! Выдрали её садовники-трудолюбцы
из кадушек, пожгли кадушки» (с. 59); «Пожгли заборы, загади
ли сады – доломали» (с. 127); матросы «по садам остатния розы
дорывают» – «народное достояние» (с. 127); «Вот и миндальные
сады доктора. В ветре мальчишки рубят… а, пусть! Прощай, сады!
Не зацветут по весне, не засвищут дрозды по зорям» (с. 133).
Сад более не способен защититься и защитить от палящего природного солнца. При этом негативные признаки солнца
(палящее, иссушающее, жгучее) могут быть осмыслены как реализация концептуальной связи «солнца» и «огня» (в его уничтожающем значении). Сад, таким образом, становится пространством смерти: «Голубые глицинии давно опали, засохли тисы
перед крылечком…» (с. 64); «Гляжу на сухие грядки, – солнце и
с них сползает. Да, огурцы пожухли. Поклёваны помидоры, висят кровяными лоскутками. И поливать не надо. Всматриваюсь
в потрескавшуюся у ног землю» (с. 65); «В миндальных садах
пожар?..», «кипарис» «красной свечой качается… полыхает» (с.
155). И. С. Шмелёв использует «пространственный язык для выражения непространственных понятий»
119
. К примеру, сравнение
«полыхающего» кипариса с «красной свечой» символизирует гибель культурной духовности (средоточием которой выступают
у писателя Дом и Сад – Н.Н.) под напором «всесокрушающего»
«камня-тьмы». Не случайно Саду в авторском словоупотреблении неизменно отводится высокая ступень культурной иерархии
– царство (в словаре В. Даля: весь объем творчества. Царство
спасения) – в противовес всеобщему нравственному падению, обнищанию и «одичанию»: «Вот одичавший персик, с каменной мелочью, черешня в усохших косточках, оклёванная дроздами. Айва
бесплодная, в паутинных коконах, заросли розы и ажины» (с. 16);
«Погибает ״розовое царство״. Задичали, заглохли, посохли розы.
Полезли из-под корней дикие побеги. Треснуло и осело днище
______________
119
Лотман Ю. М. Дом в «Мастере и Маргарите» // О русской литературе. –
Санкт-Петербург: «Искусство-СПБ», 2005. – С.752.
-
-
44
громадного водоёма. Посохли сливы, и вишни, и грецкие орехи,
и «кальвили»; заржавели-задичали забытые персидские деревья.
‹…› Дичает Тихая Пристань, год за годом уходит в камень» (с.
111); «Сухенькая старушка тщетно пытается задержать пустыню:
лишь бы уберечь виноградник, огородик…» (с. 111); «Кружу по
саду и я. Куда уйдёшь?.. ‹…› бурьяны заполонили пашню…» (с.
123); «давний пустырь зовёт, стирает сады миндальные» (с. 133).
Образ гибнущего «живого», один из концептуальных у Шмелёва, складывается из трагического единства того, что создано руками человека и что является основой его субъектной определённости, и природно-космических начал так называемого «божьего
мира». Частью последнего являются, в частности, образы птиц
и зверей, связанных в единую систему с образами людей. В одном маленьком птичьем зрачке, по словам рассказчика, в «этой
лаковой точке» «огромное солнце ходит… миры бескрайние!» (с.
85). Как и люди, домашние животные ведут борьбу за выживание, слабеют и умирают под «смеющимся» солнцем Крыма (главы «Конец Тамарки», «Конец Павлина»). При этом чрезмерность
проявления авторского чувства горести, жалости и тоски в восприятии вопиющих фактов «ухода» людей и животных позволяет
говорить о поэтике «надрыва», рассчитанной на читательское потрясение: «Утробным рёвом ревёт корова» (с. 16); «Пустынным
криком кричит павлин» (с. 16); «Белые курочки болью смотрят
в мои глаза» (с. 85); «Усыхающая индюшка, похожая на скелет»
(с. 102); «Жалкие вы мои… и вам, как и всем кругом, – голод, и
страх, и смерть» (с. 63); «Умирающие кони», покинутые «ушедшей за море армией добровольцев», «стояли недвижно, мёртвые
и – живые» (с. 34); «Стояли – ждали. И падали» (с. 28); «В её стеклянных глазах я вижу слёзы. Немые коровьи слёзы» (с. 13); «И
угасающие глаза животных, полные своей муки, непонимания и
тоски. Зачем они так глядят? о чём просят?..» (с. 102).
Ласковые интонации, как в разговоре с ребёнком, окрашивают сострадательное слово рассказчика, обращённое к животным (насильно отторгаемые от живого единства с человеком, звери и птицы вынуждены «своими силами» бороться за существование): «маленькие
друзья мои» (с. 85); «ласковая моя» (с. 32); «покажи свои глазки…»,
«солнце моё живое», «маленькая незнайка» (с. 28); «наша родная,
собеседница кроткая, молчаливый товарищ в скорби» (с. 62).
Особо акцентированные в тексте эпизоды с участием детей и
домашних животных, укрупняющие гуманистические представления писателя о норме, о пределах дозволенного (судьба ребёнка
45
– мера людских деяний), оказываются в одном смысловом ряду
как напоминание о противостоящей Хаосу слабеющей, но не исчезающей Гармонии: «Есть ещё детские голоски, есть ласка» (с.
22); девочка шести лет, «как индюшка, глядит на меня глазком,
– ‹…› нет жмыха?! Как и Тамарка, она ещё не может понять, что
случилось» (с. 68); Павка-павлин «был такой добрый, он так доверчиво говорил…» (с. 120); «Он ещё хотел жить, бедняга, своими силами хотел жить, – ничей» (с. 119); «Я слышу… неистовый
голос Ляли: «Ай-йу-а-ай!» – дикий, пустынный крик, похожий на
крик павлина» (с. 23).
Конкретно-чувственный образ Павки-павлина («величайшее
чудо жизни» – Н.Н.) поэтизируется И. С. Шмелёвым, наделяется признаками «единственного» в своём роде, исключительного
по ценности существа: «райская птица», «роскошь», «царственность», «красота», «горделивость», «сияние», «солнце», «золото», «блеск», «серебро», «шёлк», «корона», «хвост-опахало»,
«глазастые перья», «радужные краски», «танец», «жизнь». «Радужное опахало хвоста» «этой красивой птицы» ассоциируется у
автора с «наичудеснейшим» «экраном» жизни, зеркально отражающим родовидовую уникальность природно-космического универсума. Дополнительной иллюстрацией этой мысли И. С. Шмелёва может служить пример из романа В. Вересаева «В тупике»:
«Медленно ступала по траве около колодца невиданно огромная и
красивая птица с огненно-красной шеей, с пышным хвостом, отливавшим зелёною чернью… Петух? Это – «просто» петух? Мил-
лионы лет, в муках, трудах и борьбе, создавалась из первобытной
слизи эта сверкающая красота, – и вот шагает по траве простой
петух, и никто не чувствует, во что обошёлся он жизни и какой он
чудесно-необычайный…»
120
.
Своим сущностным смыслом, таящимся в «умной тишине
121
вечности»
, Павка-павлин и другие птицы, попадающие в кругозор рассказчика в «Солнце мёртвых», активно «оформляют» его
сознание, усиливают интенцию осмысленного общения с миром.
Вступая с «домашней птицей» в диалог, рассказчик у И. С. Шмелёва, прежде всего, вступает в диалог со смыслом, со стихией
разумно-живой жизни, явленной в «слове», и в особенности в
«имени»: «Они отзываются на ласку, задрёмывают на коленях,
______________
120
Вересаев В. В тупике; Сестры: [романы]. – Там же. – С. 35.
121
Лосев А. Ф. Диалектика мифа // Самое само: Сочинения. – М.: ЭКС-
МО-Пресс, 1999. – С. 368.
46
‹…›, разговаривают даже с нами» (с. 15); «это наше родное, кому
открываешь душу. Свидетели нашего умирания. Всё поверяешь
им, и они так умеют слушать!» (с. 22); «умная русская курочка»
(с. 32); «Это не кусок мяса: это наша родная, собеседница кроткая, молчаливый товарищ в скорби» (с. 62). Важно при этом то,
что всякий раз конкретное живое существо у И. С. Шмелёва, небезразличное повествователю в сущностном плане, выступает
обладателем своего собственного имени: Павка-павлин, курочки
Жемчужка, Торпедка, Жаднюха, коровы Тамарка и Рябка, коза
Прелесть, «выкормок Прелести, козел-великан, стриженый, сизый и крутобокий, – и Сударь и Бубик вместе» (с. 112), кобыла
Лярва и другие. Имя – основание жизни. Как писал А. Ф. Лосев,
«именем и словами создан и держится мир»
122
. Именно поэтому
единственным противодействием трагическому крушению этих
последних смысловых опор, определяющих жизнь во всей её пестроте и уникальности, видится автору в «Солнце мёртвых» необходимость изо всех сил «уцепиться» словом и именем за жизнь
и «не даваться» надвигающейся из далей тысячелетий «пустыне». Подобная позиция, ценностно выдвигаемая автором, была
своего рода намеренным вызовом обезличивающей тенденции
современности, стирающей всё, что попадало под определения
«частного», «личностного», «индивидуально-неповторимого».
Наиболее ошеломляющим в плане соотношения с российской
трагедией становится у И. С. Шмелёва образ «выщипанной пти-
цы». Его смысл выходит далеко за рамки буквального значения,
прикреплённого в повести к судьбе «ограбленного и забитого»
Павки-павлина, у которого «отняли хвост татарские дети, вырвали» (с. 118). Наращение значения образа происходит и в контексте собственно шмелёвского «Солнца мёртвых» («Пропал Павка.
Всё-таки оставалось что-то от прежней жизни: грустно поглядывала она глазком павлиньим…» (с. 117)), и в перекличках с близлежащими литературными мирами. К примеру, потрясающий по
силе своего воздействия на читателя образ оголённого, окровавленного, но всё ещё агонизирующего «живого» запечатлевает
Бунин на страницах «Окаянных дней»: «Мужики, разгромившие
осенью семнадцатого года одну помещичью усадьбу под Ельцом,
ощипали, оборвали для потехи перья с живых павлинов и пустили их, окровавленных, летать, метаться, тыкаться с пронзитель-
______________
122
Лосев А. Ф. Философия имени // Самое само: Сочинения. – М.: ЭКС-
МО-Пресс, 1999. – С. 153.
47
ными криками куда попало»
123
. Акцент на телесных слагаемых
трагедии ради большей выразительности в передаче состояния
душевного потрясения, эмоций боли, страха и ужаса приводит И.
С. Шмелёва, как и И. А. Бунина, к художественному воссозданию впечатляющей по силе трагизма картины планомерно-масштабного сдирания «кожных покровов» буквально со всего «живого»: растений, животных, человека. В повествовании фиксируется уничтожаемое «уходящее» («победоносно заматываемое
насмерть» – Н.Н.) или уже «ушедшее»: «остатки», «лоскутки»,
«лохмотья», «клочья». Так, например, в одном смысловом ряду
оказываются «кровяные лоскутки» поклёванных помидоров;
«птичьи кровяные перья», которые кухарка в лукошко суёт, «себе
на подушку…» (с. 45); «красные клочья ‹…› – содом жизни…» (с.
84); «кровяные клочья» – «действующие сей жизни: стонущие,
ревущие…» (с. 84); человеческие кости, скальпы – «пелёнки, так
сказать, человечьи, но с кровью» (с. 45).
Обрыв всех связей, обеспечивавших гармоническое единство
ранее «скроенного» старанием ли человека, Богом-творцом, либо
«хозяйской мудростью» самой Жизни, И. С. Шмелёв фиксирует с помощью слов со значением «рвать», «разделять на части
резким движением, с силой», «отрывая, отделять»: «теоретики,
словокройщики» (с. 52); «рвёте самую память Руси» (с. 72); «с
приятным волнением читаете вы о «величайшем из опытов»
– мировой перекройке жизни» (с. 77); «не рас-кро-ете… («свои
мозги» – Н.Н.) тогда мы их… рас-кроим!» (с. 139); «толстомордый матрос-резака» (с. 159). В кровавой кроильне истории, где
выкраивается, как пишет И. С. Шмелёв, «величественное» Будущее социализма, человек оказывается всего лишь «материалом»
или, по словам доктора в «Солнце мёртвых», «лабораторным матерьяльцем», идущим на изготовление чего-нибудь: «чаши из черепов человечьих», игральные «человечьи кости», «портфели из
″русской″ кожи», «″русский″ волос» (с. 18). Человеческие останки опредмечиваются, приобретают вещественный статус, «на
манер» «курячьих перьев», засовываемых предприимчивой «кухаркой» в лукошко, становятся частью мирового товарооборота:
«разлетятся всюду блестящие пёрышки выщипанной российской
птицы! Вещи находят руки, а человек могилу. Теперь человек и
могилы не находит» (с. 146) (курсив наш. – Н.Н.).
______________
123
Бунин И. А. Окаянные дни // Собрание сочинений: В 6 т. Т. 6. Тёмные
аллеи. Рассказы (1931 – 1952). Окаянные дни. – Там же. – С. 397.
48
Неожиданный парадокс («Теперь человек и могилы не находит»), выставленный автором в отмену вековой мудрости таких, например, народных изречений: «Мёртвый не без могилы»,
«Горе умереть, а за могилой дело не станет», свидетельствует о
смещении представлений о пределах «страшного и противоестественного», совершаемого в отношении живых и мёртвых, домов
и гробов, «брошенных, как сор», как «отбросы и шлак», равно
поруганных и осквернённых. В атмосфере абсурда и бессмысленного ужаса смерть представляется уже не горем, а счастьем.
«Умрёмте, скорей умрёмте… – призывает рассказчика старик
доктор, Михайла Васильич, в «Солнце мёртвых», – ведь ужасно
теперь… теперь!.. сойти с ума! Ведь тогда мы не сумеем уйти…
может не прийти в голову уйти!» (с. 55). Семантически чрезвычайно близкую сцену находим в «Окаянных днях» И. А. Бунина:
«Через Кудринскую площадь тянутся бедные похороны ‹…›. А
на углу стоит старуха и, согнувшись, плачет так горько, что я невольно приостанавливаюсь и начинаю утешать, успокаивать ‹…›
спрашиваю: – «Родня, верно, покойник-то?» А старуха хочет передохнуть, одолеть слёзы и наконец с трудом выговаривает: – Нет…
Чужой… Завидую…»
124
. «Произошло великое падение России, а
вместе с тем и вообще падение человека», – констатировал И. А.
Бунин, подразумевая под этим вопиющим фактом «величайшее в
мире попрание и бесчестие всех основ человеческого существова-
125
ния»
(курсив наш. – Н.Н.).
Раздумья героя-повествователя в «Солнце мёртвых» обращаются к трагическим судьбам людей различных социальных слоёв общества. Все они – представители народа, интеллигенция,
дети – объединены одинаковой судьбой: террором и голодом.В
«Солнце мёртвых» И. С. Шмелёва правда «новых хозяев» (идея
«безответственного коллективизма») обернулась бесчеловечной
стороной прежде всего для народа, «разинутым ртом ловившего
неведомое» ему «усенародное право» (с. 109) и верившего в то,
что власть, «которая коммунизм называется», даст и дачу, и виноградники. Однако с концом речей и митингов на базарной площади народ понял, что винные погреба пусты, продукты съедены и
что он оказался на грани вымирания. Трагична гибель того, кто,
по словам Аристотеля, «впадает в несчастье не по своей негод-
______________
124
Бунин И. А. Окаянные дни // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 6. Тёмные
аллеи. Рассказы (1931 – 1952). Окаянные дни. – Там же. – С. 342.
125
Бунин И. А. Миссия русской эмиграции // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 6.
Тёмные аллеи. Рассказы (1931 – 1952). Окаянные дни. – Там же. – С. 409.
49
ности и порочности, но по какой-нибудь ошибке, тогда как пре-
126
жде был в большой чести и счастии»
. К примеру, «уважаемого
мастера», трудолюбивого жестянщика Кулеша, прежде ценили
за «лёккую» руку: «…бывало на лошади за Кулешом приезжали,
возьмись только! ‹…› Спросите про Кулеша по всему берегу, всякой с уважением ‹…›. Шинпанского вина подносили! Я на неделе
два дня обязательно пьянствую, а мне льгота супротив всех идёт,
всем я ндравлюсь» (с. 104). В прежние времена свободный труд
делал «счастливым» рыбака Пашку, «лихого парня» (с. 130). Теперь же, «затощавший», он превратился в подневольного «раба»:
«Свобода-то когда была, мать их!.. Да раньше-то я на себя, ежели я счастливый, сколько мог добывать? У меня тройка триковая была, часы на двенадцати камнях, сапоги лаковые… от девок
отбою не было» (с. 131). Все они, обманутые властью (рыбаки,
Кулеш, сапожник Порфирий, Няня и бывший почтальон Дрозд),
взыскуют правды: «Кто ж это нас подвёл-окрутил? ‹…› Да где
ж она, правда-то?! Нашими же шеями выбили…» (с. 105). Обращаясь к народу в целом, герой-рассказчик Шмелёва говорит,
что виной несчастьям – «трагическая ошибка» самого же народа:
«Убили лучшее, что в народе было… поманили вас на грабёж…
а вы предали своих братьев! <…> Теперь вам же на шею сели!
Заплатили и вы!.. и платите» (с. 132).
Провозглашение атеизма стало лучшим средством разрушения
религиозной веры, деморализации народа и превращения его в ту
пого, алчного и жестокого грабителя. Наиболее яркий представитель этого типа в повести – «мелкоглазый» и «веснушчатый» Фёдор
Лягун: пропитанный большевистской злобой и алчностью, он готов
«подвести под «мушку»» (с. 99) любого из «бывших», по его подо
зрению, господ, лишь бы урвать чужое.
По мнению И. С. Шмелёва, отказ от нравственности, от этического определения религии ведёт к повороту духовного пути
человечества назад, к первобытному состоянию. Иными словами,
происходит возврат к религии природы, религии народов, не до
шедших до культурного состояния: «Нет, какова «кривая»-то! Победная-то кривая! От обезьяны, от крови, от помойки – к высотам,
к Богу-Духу… и проникновению космоса чудеснейшим Смыслом
и Богом-Слово, и… нисхождение, как с горы на салазках, ковши,
кровью кормящейся и на всё с дерзновением ползущей!» (с. 53).
______________
126
Аристотель. О поэзии // Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категории.
– Там же. – С. 1453а.
-
-
-
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]