Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поэтика трагического в прозе И. С. Шмелёва 1920 – 1930-х годов. Монография
.pdf
Ответственность, по мнению писателя, за этот бесчеловечный
эксперимент лежит на всём человечестве в целом мире («И все
народы, как юный студентик на демонстрации, взирают с любопытством, что из «вшивого» великого дела выйдет. Такой-то опыт
– и прерывать! Ведь полтораста миллиончиков прививают к социализму!» (с. 53)) и, в первую очередь, на русской интеллигенции, о
трагедии которой повествует И. С. Шмелёв в «Солнце мёртвых».
Создавая гротескный образ морально разбитой русской интеллигенции, автор ставит акцент на тех её представителях, кто встал
на путь покорности, служения преступным властителям России
из страха. Из всей массы российской интеллигенции только офи-
церство оказалось способным вооружённой рукой защищать свой
национальный идеал в эпоху Гражданской войны. Остальные, по
словам доктора Михаила Васильевича, «не являлись, когда их
на борьбу звали, от Дерябиных-то защищать и себя, и.… Но тут
явились на порку аккуратно, заблаговременно! ‹…› Доктора, учителя, артисты ‹…›. А доктор один, Шуталов… за товарищем Дерябиным побежал! Ручку потрясти. Что это – подлость или… от
благородного покаяния?!» (с. 140).
Причина подобного, казалось бы необъяснимо-парадоксального, поведения напрямую связывается автором повести с социальным насилием, физически и психически калечащим человека.
Писатель в «Солнце мёртвых» изображает людей затравленных,
уничтоженных страхом: «одичали, затравлены… всюду кровь»
(с. 83); «Не с кем говорить стало… Боятся говорить! И думать
скоро будут бояться!» (с. 140).
Мрачная «шизофреническая» реальность нового мироустройства, начисто отвергающего значимость индивида, превращает
человека в «человечье» подобие – «огородное чучело» (с. 136),
отпугивающий внешний облик которого вызывает у зрителей
естественное чувство ужаса. То и дело читаем: «угрюмый», «слабый», «босая», «замызганная», «унылая», «больная», «оборванка», «драная», «рваный», «грязный», «боится», «дрожит», «ковыляет», «идёт-колышется», «плетётся», «идёт-мотается», «еле
идёт с палкой». «Лицо» смертельно больного, изувеченного голодом человека становится лейтмотивной портретной деталью, создающей в тексте сюрреалистический эффект визуального шока:
«с напряжённым лицом без мысли, одуревшая от невзгоды» (с.
14); «все тощают, у всех глаза провалились и почернели лица» (с.
25); «Лицо испитое, жёлтое, глаза ввалились. С такими лицами
51
выходят из больницы после тяжкой болезни» (с. 29); «оборванец» «с опухшим жёлтым лицом» (с. 79); «опухшее жёлтое лицо
– лицо округи» (с. 82); «Лицо… – сносилось его лицо: синегубый
серый пузырь, воск грязный» (с. 104); «его, кисель киселём лицо»
(с. 136); «У всех лица – мертвецов ходячих» (с. 160).
«В стране, находящейся под властью партии палачей»
127
феномен массового «истощения» голодом – по сути, социально
спровоцированного смертельного заболевания множества людей
– официально за «болезнь» не признаётся и лечению не подлежит.
Налицо метаморфоза понятия «болезнь», в содержании которого Шмелёв фиксирует происходящую парадоксальную подмену
самого «недуга» его «источником», якобы не имеющим к нему
никакого отношения: «Это же не болезнь, когда человек с голоду помирает» (с. 106). Или: «Доктора призвали ‹…› придумал: в
больницу пишите лицепт! А оттуда его назад: голодной болезни
не признаём! Комедь, ей-богу!» (с. 119).
Иной – трагико-парадоксальный – смысл вкладывается «новым» временем и в понятие «больница»: «будто всё та же», однако ж «диковинная», потому как «усенародная», принадлежащая
всему народу! Здравоохранная деятельность такого рода «больницы» в свете буквального истолкования феномена «всенародного достояния» оборачивается абсурдом – получивший личную
свободу народ вправе позаботиться о собственном здоровье самостоятельно: «Кто желает теперь лечиться, пусть и лекарства себе
приносит, и харчи должен припасти, и паёк доктору. Не могут
голодные доктора лечить! И солому припасти нужно, все тюфяки порастаскали» (с. 106). Из примера следует, что у больницы,
получившей статус «всенародного достояния», а вместе с ним и
полную свободу от возложенной на неё миссии лечить больных,
отпадает необходимость и в знающем своё дело лечащем персонале, попавшем, как и вся истинно трудовая интеллигенция, в тиски террора и голода.
Подтверждением сказанного является пример из романа В. Вересаева «В тупике», свидетельствующий о небывалом топтании
прав и унижении профессиональной личности возвысившимися
представителями «победоносного демоса»: «в госпитале назначили главным врачом ротного фельдшера, ‹…› председателем
комитета служащих состоит старший санитар Швабрин. Врачей
______________
127
Бальмонт К. Открытое письмо Кнуту Гамсуну // Константин Бальмонт –
Ивану Шмелёву. Письма и стихотворения. 1926 – 1936. – Там же. – С. 384.
,
52
он перевёл в подвальные помещения, а их квартиры заселил низшими служащими. Врача-хирурга заставил мыть полы в операционной. Больные лежат без призора, сиделки уходят с дежурства,
128
когда хотят. Врачи не смеют им ничего сказать»
.
Интеллигенцию, по словам В. Вересаева, «обратили в каких-то
париев, она погибает ‹…› – погибает вся умственная сила страны», «от холода и голода», под гнётом социально навязываемых,
пропитанных цинизмом догматов («жизнь – борьба», «нетрудящийся да не ест»), составляющих духовную пищу «кучки воо-
129
руженных диктаторов»
, провозглашающих со злобной ненави-
стью: «Интеллигенция ваша нам ни к чему ‹…› до профессорских
130
штанов нам нет дела…»
.
В жестко констатирующей факты манере о коренной перемене
ролей разных социальных слоёв в эпоху «воцарившегося в Рос
сии» хаоса пишет И. А. Бунин в «Окаянных днях»: «В университете всё в руках мальчишек первого и второго курсов. Главный комиссар – студент киевского ветеринарного института Малич. Разговаривая с профессорами, стучит на них кулаком по столу, кладёт
131
ноги на стол»
. Другой пример: ««Комиссар» нашего дома сделался «комиссаром» только потому, что моложе всех квартирантов
и совсем простого звания. Принял комиссарский сан из страху;
человек скромный, робкий и теперь дрожит при одном слове «ре
волюционный трибунал», бегает по всему дому, умоляя исполнять
декреты, – умеют нагонять страх, ужас эти негодяи, сами всячески
подчёркивают, афишируют своё зверство!»
132
В повести И. С. Шмелёва находим чрезвычайно близкий по значению образ «мирного, хромого архитектора», вступившего на сомнительный путь служения преступному всевластию «из-за страха»: «Архитектор, человек искусства…» (с. 27). «Он сам боялся. А
потому услуживал тем, что убивать ходят…». «Под страхом пре
дания… военного трибунала! «вплоть до расстрела»!!!..» он, хромой, «ходил и ходил» «по одиноким дачкам», описывал и отбирал
книги. «Ревностное» исполнение социально навязанной, несвой
______________
128
Вересаев В. В тупике; Сестры: [романы]. – Там же. – С. 45.
129
Бальмонт К. Новое письмо К. Д. Бальмонта Ромэну Роллану // Константин
Бальмонт – Ивану Шмелёву. Письма и стихотворения. 1926 – 1936. – Там же. – С. 392.
130
Вересаев В. В тупике; Сестры: [романы]. – Там же. – С. 100.
131
Бунин И. А. Окаянные дни // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 6. Тёмные
аллеи. Рассказы (1931 – 1952). Окаянные дни. – Там же. – С. 392.
132
Там же. С. 356.
-
-
-
-
53
ственной человеку безнравственной роли в глазах повествователя
вполне оправданно: «… ему хочется жить, бедняге, и… он доведён
до точки!» (с. 28). Горькой иронией, доходящей до сарказма, на
полнены слова доктора в «Солнце мёртвых», обращённые к «бывшим русским интеллигентам», отказывающимся от самих себя под
грубым напором «дерябинского» своеволия: «Раньше парнишка с
Путиловского заводу наших профессоров пушил и учителям носы
утирал, а они улыбались не без приятности, а тут сам Дерябин!
(«маэстро функций!» – Н.Н.) ‹…› широкорылый, скуластый…
Наган на стол!» (с. 139). Страшная правда о преступной чрезмер
ности такого напора, которого ни физически, ни нравственно не
может выдержать человек, воплощена в трагическом парадоксе –
функции «убивания», принимающей вид искусства.
Путь «дальнейшего сопротивления» грозит человеку «лишь
133
бесплодной, бессмысленной гибелью»
: «Сгорел доктор. Ушёл в
огне. Сам себя сжёг… или, быть может, несчастный случай?.. Те-
перь не страшно. Доктор сгорел, как сучок в печурке» (с. 156). В
кошмаре надвигающейся на человека бездуховности с присущей
ей противоестественной свободой от всего («…теперь нет души,
и нет ничего святого» (с. 69)) жизнь, как «разумное проявление
бытия», теряет свой смысл: «Не могу осмыслить. Или я одичал,
разучился думать? Разучился мыслить?! А для чего теперь нужно
мыслить!» (с. 23); «Я хочу оборвать последнее, что меня вяжет с
жизнью, – слова людские» (с. 30).
Сокрытием «живых энергий бытия» в бездне абсолютной
тьмы оборачивается для человека уничтожение «мысли-слова»,
сдирание покровов со всех таинственных его глубин. Гибель живого организма слова начинается, по мнению И. С. Шмелёва, с
разрушения его физической оболочки – «определённой совокупности» «членораздельных звуков, произносимых человеческим
134
голосом»
: «Теперь люди говорят срыву, нетвёрдо глядят в глаза.
Начинают рычать иные» (с. 22); «голос, рык сиплый» (с. 60); «И
этот воющий голос – голос человечий? и рык-зык, этот?!» (с. 60);
«Звери, а не люди» (с. 61).
Писатель в «Солнце мёртвых» настойчиво акцентирует вни-
мание читателя на процессе катастрофического замещения «сти-
______________
133
Бунин И. А. Миссия русской эмиграции // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 6.
Тёмные аллеи. Рассказы (1931 – 1952). Окаянные дни. – Там же. – С. 406.
134
Лосев А. Ф. Философия имени // Самое само: Сочинения. – Там же. – С. 47.
-
-
54
хии разумного общения живых существ в свете смысла и умной
135
гармонии»
общением в раздражении, «неутолимой злобе», аффекте: «Останутся только разумные?! Останутся только дикие,
сумеют урвать последнее» (с. 127); «последние слова-ласки втоптаны сапогами в ночную грязь» (с. 69). Автор точно обозначает
причину всеобщего «онемения» и духовной парализованности:
«Чуть слово какое – по-двал!» (с. 105).
«Распад, разрушение слова, его сокровенного смысла, звука
136
и веса»
делает принципиально неосуществимым акт самосознания человека, существующего по «образу» и «подобию» сущности, цель которой – движение от растительного и животного
организма к высшей разумности живого существа: «Провалиться
с таким треском, с таким балаганным дребезгом, кинуть под гогот и топот и рык победное воскресение из животного праха в
«жизнь вечно-высоко-человеческую», к чему стремились лучшие
из людей, уже восходивших на белоснежные вершины духа, – это
значит уже не провалиться, а вовсе не быть!» (с. 51). Насильно
выброшенный за пределы смысла человек, физически искалеченный голодом, «онемелый», с «позеленевшим лицом» (с. 64), «без
мысли-слова» и «без имени», являет собой величайшее откровение и выражение распадающегося на глазах, истребляемого бы-
тия: «Он смотрит неподвижно, как уже не сущий» (с. 55), «Всё
– в прошлом, и мы уже лишние» (с. 56).
И. С. Шмелёв, по сути, создаёт трагическую модель мира, в котором всё живущее Словом и свидетельствующее о нём подвергается бессмысленному уничтожению. Примером кощунственного
стирания следов «высшей разумности человека» в земном бытии
становится изъятие и уничтожение книг, являющих, по мысли автора, итог огромной эволюции человечества, достигшего уровня
культурной духовности: «Приказали описывать и отбирать книги… Соберут и пошлют куда-то…» (с. 27), «Мне больно теперь
смотреть в полутёмный угол, где стопочка книг «учтённых». И
ты, маленькое Евангелие! Мне больно, словно и Его я предал» (с.
28), «Читать книги? Вычитаны все книги, впустую вышли. Они
говорят о той, о той жизни… которая уже вбита в землю. А новой
нету… И не будет. Вернулась давняя жизнь, пещерных предков»
(с. 26) (курсив наш. – Н.Н.).
______________
135
Там же. С. 153.
136
Бунин И. А. Окаянные дни // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 6. Тёмные
аллеи. Рассказы (1931 – 1952). Окаянные дни. – Там же. – С. 373.
55
Слово, оказываясь на службе у «хватких ловкачей», притязающих на мировое владычество, делается пустотелым, «заборным»,
нужным лишь для того, чтобы «замазать глаза рабам», «наглухо забить» им уши (с. 77). Таковы «чёрные», «проклятые» «слова-приказы» (с. 37); «слова, лозунги и программы, требующие
неумолимо крови» (с. 90); «подмывающие слова», «громкие побрякушки», «куча гремучих слов, проданных за пятак беспардонно-беспутными строкописцами» (с. 77) (Ср. у И. А. Бунина: «Тон
газет ‹…› – высокопарно-площадный жаргон, – всё те же угрозы,
остервенелое хвастовство, и всё так плоско, лживо так явно, что
не веришь ни единому слову»
137
).
Обрыв этой связи становится опасной обезличивающей чертой исторически нового состояния реальности, вызывающей тревогу не только у писателей, но и у философов-современников.
Без слова и имени, предостерегал А. Ф. Лосев, человек «принципиально анти-социален ‹…›, следовательно, также и не инди-
видуален, не-сущий, он – чисто животный организм или, если
ещё человек, умалишённый человек»
138
. Именно в таком обезличивающем ракурсе предстают у И. С. Шмелёва творцы «новой»
жизни, «теоретики, словокройщики», рвущие «самую память
Руси», стирающие «имена-лики»: «Ялта, сменившая янтарное,
виноградное своё имя на… какое! Ялта… солнечная морянка,
издёвкой пьяного палача – Красноармейск отныне! Загаженную
казарму, портянку бродяжного солдата, похабство одураченного
раба – швырнули в белые лилии, мазнули чудесный лик! Красноармейск. Злобой неутолимой, гнойным плевком в глаза – тянет от
этого слова готтентота» (с. 72). По степени жизненности смысловой образ Ялты, любовно выраженный в авторском сознании и
слове, неизмеримо выше и значительнее тех навязываемых оголтелым временем чужеродных словесных замен, смертоносную
сущность которых осмыслить и понять невозможно. И, наконец,
(воспользуемся чрезвычайно метким выражением В. Вересаева)
– «едкий лучай еноменального умасшествия асы»: «Самое
имя («отчизны» – Н.Н.) взяли, пустили по миру, безымянной, родства не помнящей» (с. 72).
«Похоть зла», «отныне» воцарившаяся и заключившая весь
мир в свои оковы, лишила человека чувства приобщённости к мировой гармонии, ослабив тем самым и его веру в силу молитвен-
______________
137
Бунин И. А. Окаянные дни // Собрание сочинений: в 6 т. Т. 6. Тёмные
аллеи. Рассказы (1931 – 1952). Окаянные дни. – Там же. – С. 334.
138
Лосев А. Ф. Философия имени // Самое само: сочинения. – Там же. – С. 57.
56
ного Слова, напрямую обращённого к Богу. Под натиском «вывернутости вне-человеческой», в которой – «страшная пустота,
139
96
ничто»
, живое общение с Богом оборачивается мучительными
размышлениями о Нём: «Бога у меня нет: синее небо пусто» (с.
16); «Вам не кажется, что всё небо в мухах? Мухи всё, мухи…»
(с. 52); «Гибнет дух? Нет – жив. Гибнет, гибнет… Я же так ясно
вижу!» (с. 93).
Верующему человеку больше неоткуда черпать силы для жизни из-за отсутствия в ней несомненных признаков Бога: «смысла
и умной гармонии», «душевной мудрости в людях» (с. 85). Обрыв
связующих с Богом нитей, грозящий Жизни полным провалом и
пустотой, воплощается в «Солнце мёртвых» в кощунственном
стирании ликов Священного – в образах поруганных и осквернённых святынь: колокола («целый мир», по Шмелёву, «пир
звонный»
140
97
– Н.Н.) «сменяли на спирт подвальный» (с. 59), в
«Проповеди Нагорной продают камсу ржавую на базаре, Евангелие пустили на пакеты…» (с. 63), «на Кресте – бутылка» (с. 76).
Отсутствие прямой обращённости к Богу через молитву делает
ненужной и саму эту молитву: «Сегодня я забыл – «Отче наш»!
Три часа вспоминал – не мог!» (с. 45); «Вы представьте только,
что все, все забудут как читается «Отче наш»?! Помойка ведь надвигается. И уходит из этой помойки – в ничто!! Досадно. Досадно, что я, как я теперь есть, не имею логического права верить!
Ибо, как после такой помойки поверишь, что т а м есть что-то?
И «там» обанкротилось» (с. 51). Обрыв этой высшей духовной
связи, которая одна лишь даёт человеку силы бороться и противостоять вселенскому злу, делает его абсолютно беззащитным и
беспомощным перед напором этого зла.
По мысли И. С. Шмелёва, если «ушла душа – смерть неизбеж-
141
98
на всему тленному»
. И это, по мнению писателя, касается не
только частной жизни отдельного человека, но и «жизни всеобщей», как «предмета ״философии Истории״», которая «уже подо-
142
99
шла к провалу и вот-вот провалится…»
139
И. С. Шмелёв – И. А. Ильину ‹23-24.II.1948› // Ильин И. А. Собрание со-
чинений: Переписка двух Иванов (1947 – 1950) / сост. и коммент. Ю. Т. Лисицы.
– М.: Русская книга, 2000. – С. 270 – 272.
140
И. С. Шмелёв – И. А. Ильину ‹18.II.1947› // Ильин И. А. Собрание сочине-
ний: Переписка двух Иванов (1947 – 1950). – Там же. – С. 42.
141
И. С. Шмелёв – И. А. Ильину ‹2.III.1948› // Ильин И. А. Собрание сочине-
ний: Переписка двух Иванов (1947 – 1950). – Там же. – С. 275.
142
И. С. Шмелёв – И. А. Ильину ‹17.VIII.1948› // Ильин И. А. Собрание сочи-
нений: Переписка двух Иванов (1947 – 1950). – Там же. – С. 357.
.
57
К физическому и духовному уничтожению человека – жертвы хаотического движения Истории – И. С. Шмелёв подходит с
точки зрения бытийной значимости: в представлении писателя
бессмысленное разрушение предметной и природной среды обитания человека, одухотворённой присутствием его неповторимой
индивидуальности, равно как и посягательство на уничтожение
Духа, грозит гибелью основам самого мироздания.
58
ак и в любой трагедии, в «Солнце мёртвых» есть герои,
но герои нового времени – это новая порода людей, вы-
К
ловечную сущность феномена зла.
Авторская позиция И. С. Шмелёва в «Солнце мёртвых» резко противоположна позиции тех писателей Советской России,
которые стремились к романтизации и героизации большевиков,
как, например, Борис Пильняк в романах «Голый год» (1920) и
«Машины и волки» (1924). По мнению Б. Пильняка, большевики
прошли через бунт, пугачёвщину и разиновщину, чуждые им, –
«бунтом, чуждые бунту»: «…знамение времени – кожаные люди
в кожаных куртках (большевики!) – каждый в стать, кожаный красавец, каждый крепок, и кудри кольцами под фуражкой на затылок, у каждого больше всего воли в обтянутых скулах, в складках
у губ, в движениях утюжных, – и дерзании. Из русской рыхлой,
корявой народности – лучший отбор»
Авторская оценка большевиков в «Солнце мёртвых» однозначна – отнюдь не герои, а «палачи». Повествуя об их звериной, античеловеческой сущности, И. С. Шмелёв своё внимание смещает
с «людей» на нечто иное, чему нет имени, что без номинации и
что, чисто условно, можно обозначить как просто «функцию»:
«те, что убивать ходят».
Содержательная структура вышеобозначенного образа определяется взаимосвязью нескольких ведущих семантических комплексов («бацилла» – «вошь» – «паук» – «стервятник» – «обезьяна» – «дикарь-людоед» – «секта»), выстраивающихся в особого
рода биологическую иерархию, исключающую представление о
высшем духовном начале в человеке. Каждая из ступеней этой
условной пирамиды имеет общие признаки, выраженные в тексте
посредством концептов «кровь», «смерть», «дикий инстинкт».
«Кровь» – прежде всего питательная, жизненно-необходимая
среда, обеспечивающая «блаженство» существования для размножающейся бациллы – в своём биологическом, общеязыковом
______________
143
ки: Романы; Рассказы; Отрывки из дневника / сост., подгот. текста и коммент. Б.
Андроникашвили-Пильняка. – М.: Лада М, 1994. – С. 23.
веденная революцией и олицетворяющая собой бесче-
143
.
Пильняк Б. Голый год // Сочинения: в 3 т. Т. 1. Голый год; Машины и вол-
59
смысле определяемой в качестве болезнетворной бактерии, основное предназначение которой – заражать, отравлять (убивать) ядом: «Ужас в том, что они-то никакого ужаса не ощущают!
Ну, какой ужас у бациллы, когда она в человеческой крови плавает? Одно блаженство!.. И двоится, и четверится, ядом отравляет и в яде своём плодится!» (с. 143). Умерщвляющие свойства
«плавающей в крови» бациллы проецируются в тексте на природу так
называемых «человечьих бацилл» («Нет, вы скажите, откуда
они – такие?!. Бациллы человечьи!», (с. 143)), выявляя чудовищную
безмерность их преступного кровопролития: «Бежали и перебиты
хозяева, в землю вбиты! – и новый хозяин, недоуменный, повыбил
стёкла, повырвал балки… повыпил и повылил глубокие подвалы, в
кровине поплавал…» (с. 12). Действуя по модели своего смертонос
ного собрата («плавая в крови» в переносном смысле), «человечьи
бациллы» совершают не только физические убийства, но, что ещё
страшнее, отравляют сферу духовного, посягая на высшие начала –
необъятно-сложную Вселенную «слова» – тончайшее творение че
ловека – и дающий бессмертие тайник «души» человеческой с присущим ей созерцанием самого Творца: «слово, душу заразили, всё
завоняли!» (с. 141). И как итог: «всю жизнь отравили!..» (с. 143).
«Бацилле» подобна живущая за счёт «крови» чужого организма и ему же вредящая вошь – мелкое чужеядное насекомое,
паразитарное существование которой обнаруживает в тексте И.
С. Шмелёва прямую аналогию с тупой ненасытной алчностью
«новых хозяев»: «На Волге десятки миллионов с голоду дохнут
и трупы пожирают? Не страшно. Впилась вошь в загривок, сосёт-питается, – разве ей чего страшно?!» (с. 53). В символическом
плане голодная Россия, как и вся жизнь, напоминает автору «изъе-
денный насекомыми-кровопийцами» хребет коровы Тамарки: «Её
бока провалились, выперло кости таза, а хребет заострился и изъеден кровопийцами мухами и слепнями» (с. 12). Ошеломляющий
по степени зверства масштаб содеянного с жизнью объясняет
прикрепление к мотиву «вши, кровью кормящейся», устрашающе гротескной приметы «на всё с дерзновением ползущая», намеренно заключённой автором в форму оксюморонного сочетания:
вошь, как явление по сути своей мелкое и ничтожное, «на всё»
ползёт вызывающе смело и отважно. О кровавой статистике такого паразитического «дерзания» свидетельствует, в частности, герой повести – доктор Михаил Васильич: «О миллиончике человечьих голов ещё когда Достоевский-то говорил, что в расход для
-
-
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]