Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поэтика трагического в прозе И. С. Шмелёва 1920 – 1930-х годов. Монография
.pdf
скупить за пустяк… теперь – не трожь! А все рычат, что мы донашиваем шляпы и воротнички» (подчеркнуто – Н.Н.) (с. 44).
Высказывания Ивана Степановича о народе приобретают
резко негативную эмоциональную окраску. В оценке народа выражается презрительно-принижающая экспрессия: «В вони отбросов и навоза жили «утрудяшшии», – так называл их теперь в
раздражении Иван Степаныч, – дрогали, молочники, огородники,
скупщики… Недавно он называл их чудесным словом – народ»
(с. 43). Наступившее отрезвление заставило ощутить Ивана Степановича непреодолимую духовную пропасть между народом и
интеллигенцией.
По словам Петра Струве, «интеллигентская доктрина служения народу» не предполагала чувства личной ответственности у
народа «как начала, управляющего личной и общественной жизнью», а так как народ состоит из людей, движущихся «своими социальными требованиями» и «своими инстинктами, аппетитами
и ненавистями», то, «просочившись в народную среду, интеллигентская идеология должна была дать вовсе не идеалистический
плод». Народническая проповедь в действительности превраща-
262
31
лась в «разнуздание и деморализм»
.
Несмотря на мечтательность и неделовитость Ивана Степановича, черты духовной красоты, просвечивающие сквозь страдальческий облик героя-интеллигента Шмелёва, неизмеримо выше
мещанского влечения народа к прочному земному благополучию:
«Идя домой, Иван Степаныч смотрел на проступавшие звезды, и
ему хотелось бежать, бежать…ткнуться куда-нибудь, где бы – ни
дрогалей, ни революции, ни слов, ни мыслей…» (с. 46).
В шестой части повествования всё отчетливее начинает звучать
трагическая тема смерти: «Год ли, два ли прошло – Иван Степано
вич и не считал. И календарей не было» (с. 46). Движение к смерти делает бессмысленной идею времени, ведь сама идея времени
в русском сознании связана с идеей повторяемости, цикличности,
что подтверждается этимологией слова «время»: оно происходит
от древнеславянского «веремя» и связано со словами «вертеть»,
«веретено». У Шмелёва хаос и тьма поглощают солнце – важ
нейший мировой символ циклического возобновления жизни.
Пространство «загаженной и холодной» школы, где «ещё учил»
Иван Степанович, превращается в некое подобие физической и
-
-
262
Струве П. Б. Интеллигенция и революция // Вехи: Сборник статей о рус-
ской интеллигенции. – Там же. – С. 159 – 160.
151
духовной смерти: «Раньше окна были широкие, через них солнце
лило… за ними горы под облака… Теперь… фанеры, заклейки,
тряпки – а в них свистело» (с. 46). Характерные атрибуты обра
за смерти: холод, пустота, свист ветра. Дети – связующее звено в
ряду прошлых и будущих поколений людей – обречены на смерть.
Иван Степанович «оглянул класс… Сидело семеро, в тряпках, с
желтыми лицами, глядели исподлобья, с ненавистью. Трое недав
но померли. И эти скоро. Он всматривался в них долго, силясь со-
образить – да зачем всё это?.. Детские лица меркли, сливались,
уходили» (курсив наш. – Н.Н.) (с. 47). Тема ухода-смерти акцен
тируется сравнением «как неживые». Даже человеческие эмоции
не в силах оживить лица детей: будь то слезы, грусть или ласковая
улыбка. Символический смысл при этом получают числовые обо
значения, раскрывающие в подтексте рассказа сущность трагедии
мира и человека. Так, например, посредством использования в
картине смерти христианской символики числа «три» («Христи
анская доктрина Троицы (Триединого Бога) позволила соединить
263
32
в едином Боге Отца, Сына и Святого Духа»
) автор констатирует
утрату души, человека в мире, распад времен (прошлое, настоя
щее и будущее), как следствие отречения от Бога.
Оставшиеся «семеро» своё «пугливо-злобное» отношение к
учителю как к источнику заразной болезни выражают в слове
«ХАЛЕРА!» (с. 47), выявляя тем самым ложный смысл просветительской деятельности Ивана Степановича, направленной на искоренение религиозного сознания в народе: «–…Проле-тари-ат…
несет… свет… миру…» <…> «Нет бога…» С маленькой буквы
– «бога»! <…> «а лишь… природа…» (с. 46). Отчуждённость
учеников является подтверждением трагической вины, ошибки
героя, подменившего идеалы народной веры партийными догмами, ведь не случайно число «семь» в христианской трактовке – это «единство духовного и земного», как символ Вселенной,
макрокосма, оно означает присутствие таинственной божественной силы в природе. Проповедуя безбожие для «кучки одичалых
ребят» (с. 46) (подчеркнуто – Н.Н.), Иван Степанович вселяет в
их души пустоту, инициирует дремлющие первобытные инстинкты. Единственной реальностью становится для них смерть и,
как следствие, всепоглощающее чувство ненависти к учителю –
своему духовному наставнику. В этой связи, размышляя над во-
-
-
-
-
-
-
263
Дзыга Я. О. «Пути небесные» И. С. Шмелёва и традиции русского класси-
ческого романа: дис. … канд. филол. наук: 10.01.01. – М., 2000. – С. 49.
152
просом об исторической ответственности интеллигенции перед
народом, Н. С. Булгаков писал о том, «как содрогнулась народная
душа после прививки ей в значительной дозе просвещения в указанном смысле, как прискорбна была ее реакция на эту духовную
опустошённость в виде роста преступности сначала под идейным
264
33
предлогом, а потом и без этого предлога»
.
Подлинной «сценой узнавания», трагического потрясения героя-интеллигента Шмелёва становится диалог «двух Иванов» в
седьмой части рассказа, в результате которого Иван Степанович
приходит к ужасному для себя открытию: народ, за счастье которого он боролся, смертельно ненавидит его. Светлая мечта Ивана
Степановича о социализме обернулась массовым террором, «разделка» имущества коснулась не только «буржуазной» интеллигенции, не избежал этой участи и народ, в частности ещё недавно
«сытый» и «веселый» дрогаль Иван: теперь он «похудел», «постарел» и «рвань рванью» (с. 47). Революционное просветительство
Ивана Степановича вызывает глубокую неприязнь у дрогаля и
истолковывается им как очевидный факт своекорыстного оправдания интеллигентом «диктатуры пролетариата»: «Про Бога смеялся …с и м и?.. <…> Только вот хозяева-то… душегубы-то наши
тебя не уважили, – говорит он Ивану Степановичу, – а то б ты
себя доказа-ал!» (с. 49). Трагизм ситуации в том, что в глазах дрогаля морально чистый, бескорыстный, воодушевлённый идеальными побуждениями интеллигент оказывается в идейном родстве
с хулиганами, грабителями, корыстными убийцами: «– С вашего
табуну, одного стану!.. <…> Огни сулил?! Думаешь беспонятные?! Все поспалили, дармоеды… Про звезду твою, думаешь, не
понимал… чего ты думал?! Увидали теперь… на шапках! Куда
гнул-то…» (с. 49).
Пример дрогаля, у которого преобладание материальных интересов над духовно-нравственными доходит до звериной жестокости (характерная деталь в портрете – «замутившиеся до крови
глаза» (с. 48)), – закономерный итог усвоения народом морали
революции. Разрушая в народе религиозно-нравственные устои,
революционное просветительство освободило в нём темные стихии: вражду, злобу и насилие. Ещё не так давно, пребывая в сытости и довольстве, Иван-дрогаль ощущал себя хозяином жизни
и, снисходительно куражась над «блажным» Иваном Степанови-
264
Булгаков С. Н. Героизм и подвижничество // Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. С приложением «Библиографии Вех». – Свердловск: Издво Урал. ун-та, 1991. – С. 63.
153
чем, охотно одобрял новые порядки. Теперь же, когда он оказался
на месте последнего, в качестве жертвы новых «хозяев» – представителей «народной власти», он испытывает лютую ненависть
к Ивану Степановичу: «На господское метили, рваньё дырячье?..
Местов захапали, жалованьев себе наклали, почету… на автомобилях пылят-гоняют… цари, так их в душу… с подворотни!.. Глаза запорошили…<…> Я жилой вытянусь… соль лопаю, табаком
заедаю, дьяволы… а своё ворочу!.. с вас, со сволочей, сыму… до
кости!..» (с. 49).
Знаменателен тот факт, что последняя встреча двух персонажей происходит осенью, указывающей на приближение трагической развязки в судьбе Ивана Степановича: «Осенью как-то копал Иван Степаныч «чашки» в садах, под грушами, – за бутылку
вина и полфунта хлеба» (курсив наш. – Н.Н.) (с. 47). Символика
легко узнаваемых вечных образов, присутствующих в этом предложении, отсылает нас к христианскому подтексту. Чаша в данном случае указывает на великие страдания, которые претерпел
Иисус, называя их «чашею» во время молитвы в Гефсиманском
саду: «Отче! о, если бы Ты благословил пронести сию чашу мимо
меня! впрочем, не моя воля, но Твоя да будет». Чаша – символ
жертвенного сердца Иисуса Христа, ибо под видом хлеба и вина
Он преподал высочайшее Таинство Тела и Крови Своей, «за мно-
265
34
гих изливаемой во оставление грехов»
. Иван-дрогаль в рассказе
Шмелёва злорадствует по поводу неизбежности горькой «чаши»
Ивана Степановича (он трактует её по-своему: как справедливое
отмщение за страдания народа): «– Это тебе за нас. / – Как?!..
мне… за вас?! – вне себя крикнул Иван Степанович, и серое лицо
его пошло розоватыми пятнами» (с. 48). Как и в библейской истории об Иисусе Христе, просившем Бога отвести «чашу» страданий, предвидя приближение Своего распятия, Иван Степанович,
понимая, чьи грехи он должен искупить, отчаянно восклицает:
«– Дикие!.. Дикие!.. Дикари!.. <…> Господи!..» (с. 49).
Заключительная часть рассказа повествует о трагической смерти Ивана Степановича. Указанием на близкую смерть героя становится как само его физическое состояние («Да есть и не хотелось, – хотелось пить» (с. 49)), так и состояние природы («Быстро
густели сумерки, и скоро совсем стемнело» (с. 49)). Образы ночи,
тьмы страшны высвобождением неконтролируемой смертоносной
энергии хаоса: «к ночи засвежело, дул ветер, пробирал до костей»
265
Библейская энциклопедия. – 2-е изд., испр. – Там же. – С. 469.
154
(с. 49). Как известно, для выражения иррационального начала в
природе используется термин «дионисийский». К тому же, осень в
традиционной символике, а также мотив опьянения, дающий шме
лёвскому герою возможность вновь воскресить свою мечту, всегда
ассоциируются с Дионисом, греческим богом вина, освобождения
людских страстей. Анализируя воздействие трагедии, Аристотель
в «Поэтике» рассматривает высвобождение мощных иррациональ
ных импульсов как необходимый катарсис, или очищение.
Казалось бы, потерявший духовные ориентиры под натиском
всемирной тьмы, герой-интеллигент Шмелёва всходит на свою
Голгофу: «Иван Степанович выбрался на бугор, откуда виднелось
море, – теперь невидное. Вправо, где городок, не было огонька.
И впереди, за чёткою далью моря, – не вспыхивала искра. Маяки
давно погасли» (с. 50). Тем не менее трагически одинокий герой
бросает последний смертельный вызов господствующим в мире
тёмным силам зла и разрушения. И при всём трагизме финала
в рассказе Шмелёва теплится надежда на грядущую победу духовно-нравственных идеалов человечества: «Иван Степанович
остановился. Вспомнилось ли ему с вина или схватило за сердце
болью… – в помутившейся голове сверкнуло давно забытое:
«…а всё-таки… впереди… огни!»…
Скакнуло на заплетающийся язык, и, выворачивая его из клея, силясь увидеть из-под тяжелых век, вглядываясь в душившую ветром
темень, Иван Степаныч выговорил с усмешкой, чему-то радуясь:
– А все-таки… впереди… о… гни!..
Его швыряло вином и ветром, как мачту баркаса в шторме. Он
что-то кричал несвязно, смеялся, гукал, махал руками, – невиданная ночная птица, – забился кашлем и ткнулся в колени, в пыль.
Свалило его вином и ветром» (с. 50).
Особое значение в финальной сцене рассказа приобретает фигура дьякона как образца духовно-религиозного подвижничества.
Служитель Бога, несущий свет земной человеческой любви, он
единственный, кто сострадает погибающему интеллигенту: «снял
с себя женину кофту ватную, накрыл потеплее» (с. 50), затем «с
великим трудом, сами несильные» (с. 50), Отец и Сын доставили
учителя, принявшего мученический венец и испившего «чашу»
страданий до дна, к школе. «К утру Иван Степаныч отмаялся:
выхлестало его кровью» (с. 50). Главный герой представлен как
жертва зла и несправедливости в греховном мире, чьё стремление
к просветительским (атеистическим) идеалам революции становится его же трагической виной.
-
-
155
Русский народ шёл отстаивать родину, сражался,
умирал, побеждал – по велению свыше. Порою он
загорался, может быть, массовым чувством, но он не
был проникнут, пропитан сознанием отечества. Мы
были чаще – «вятские», «пензенские». Но мы очень
редко бывали гражданами России.
Николай Авксентьев. Patriotica
«Гуннах» (впервые: Возрождение. 1927. № 658) воспроизводятся трагические события гражданской войны
В
дейцами на юге России. В рассказе описаны так называемые «вторые большевики», с апреля по июль 1919 года продержавшиеся
в Крыму. При этом Керченский полуостров (поселок Ак-Манай
находился в самом узком месте при переходе на полуостров) всё
время оставался в руках белых
Образ красных в рассказе создается в двух ракурсах: посредством обывательских слухов и с точки зрения автора-повествователя, непосредственного свидетеля разговора Кожуха с красноармейцами. О белых автором нигде открыто не говорится, за исключением, пожалуй, единственной фразы в самом начале повествования,
свидетельствующей о ходе борьбы белых и красных в общем без
умии гражданского междоусобия: «Ползли и давили слухи: красные заливают Крым! Белые отступили к Ак-Манаю!..»
белых опосредована – звучит в высказываниях красноармейца
(«– Энти все, дуроломы-черти!.. – махнул он к Ак-Манаю, – общее
наше дело гадают, не признают!..» (с. 252)) и Кожуха («– А ведь
это наши… добровольцы жарят?..» (с. 253)). В целом же белое во
инство, как следует из художественной символики текста рассказа,
поэтизируется в лирических отступлениях автора.
266
Т. 7 (доп.). Это было: Рассказы. Публицистика. – М.: Русская книга, 1999. – С. 5.
267
сказы. Публицистика. – М.: Русская книга, 1999. – С. 246. Все последующие сноски даны по этому изданию (с указанием страницы в круглых скобках в тексте).
1919 года – борьба красных с интервентами и белогвар
266
1
.
267
2
. Оценка
Осьминина Е. Как это было … // Шмелев И. С. Собрание сочинений: в 5 т.
Шмелёв И. С. Гунны // Собрание сочинений: в 5 т. Т. 7 (доп.). Это было: Рас-
-
-
-
156
Хронотоп рассказа, помимо черт времени, передает состояние
природы и динамику душевного состояния автора. Автор существует одновременно в разомкнутом пространстве природного
мира («тихое голубое море и голубое небо; тихая белая земля» (с.
246)) и в конкретном географическом пространстве Крыма, охваченного массовым безумием братоубийственной войны, в атмосфере воскресшего средневековья.
Открывает повествование картина цветущей весенней природы, настраивающая читателя на грустно-лирический лад: «Стояли
первые дни апреля, светлые, мягкие и тихие-тихие – до грусти» (с.
246). Тишина в природе, наступившая с приходом тёплых, ясных,
прозрачных, ничем не омрачённых апрельских дней, приносит
умиротворение и душевный покой. Ощущение хрупкости природной красоты и гармонии автор передаёт с помощью акварельных красок нежных, пастельных тонов: «белая земля», «белая
весна», «миндально-розовая» весна, «голубое море», «перламутрово-дымное море», «голубое небо». Автор олицетворяет природу с помощью цветовых эпитетов, указывающих не столько на
оттенки цвета, сколько на его переливы, динамику, которая присутствует, например, в «перламутрово-дымном море мерцающего
цвета яблонь» (с. 246). Повышенная метафорическая образность
начальных фраз сопряжена с их напевностью, мелодичностью,
что свойственно поэтическим произведениям русского фольклора: «Пела-цвела она…» (с. 246). «Тихая белая земля» предстаёт в
мифопоэтическом образе цветущего яблоневого сада, символизм
которого выводит словесную ткань произведения на образ бытия
как целого. Очень часто присутствующий у Шмелёва в его художественной картине мира «Сад» – символ светлой лирической
грусти, признанный знак духовного начала бытия. Это идеальный образ возделанной и украшенной человеком природы. Цветущий сад – символ того, что жизнь не стоит на месте, а каждый
год непременно возрождается и наполняется новой красотой и
радостью: «…за отшумевшими бурями, наступает в Крыму весна, задумчиво-белая весна расцвета…» (с. 246). Создавая в зачине
рассказа образ цветущего белого сада, ассоциирующегося с мыслью о душе России, Шмелёв с его помощью противопоставляет
атмосферу природной одухотворённости, ясности духовно-нравственного миросозерцания русского человека, культурные основы его жизни слепой разрушительной стихии, несовместимой с
гуманностью, явленной в образе «гуннов», что становится осно-
157
вой трагического конфликта в рассказе – столкновения космически-прекрасного с хаотически-безобразным.
Последующие фразы переключают внимание читателя на конкретные социально-исторические основы трагического противоречия. В лирическую тональность авторского повествования
врывается тревожная нота, создающая эмоциональное напряжение: «В эту весну было до жути тихо» (с. 246). В восприятии
людей затишье рождает чувство тоскливого беспокойства, страха
и ужаса. Так, лирически-светлая, задушевная мелодия зачина в
дальнейшем повествовании окрашивается трагически. Гармония
в мире природы соседствует с дисгармонией в мире людей. Ср.:
«дрозды разливаются полной трелью» (с. 246) (глагол в значении «поют с переливами») и «красные заливают Крым» (с. 246)
(глагол в значении «покрывают сплошь кровью»). Тревожная атмосфера ожидания прихода красных нагнетается «ползущими» и
«давящими» слухами, ассоциирующимися в сознании читателя с
чем-то отвратительно-сковывающим, тяжелым и смертоносным.
В многоголосом потоке народно-сказовой речи медленно надвигающаяся неотвратимая угроза смерти предстаёт в гиперболизированном образе «страшенной силы…» (с. 246), «силы несосветимой!..» (с. 246). «Несосветимая», по Далю, – «невиданная,
неслыханная, небывалая, по редкости, по величине, множеству
268
3
и пр.»
. «Сила» в Толковом же словаре Даля, помимо значения
«войско, армия, рать; ополчение, вооруженная или военная сила»,
определяется и как «множество, несчетное число, тьма, про-
269
4
пасть»
. В народно-религиозном сознании «сила», как правило,
ассоциируется с инфернальным миром: «нечистая сила, бес, ди-
270
5
авол, сатана»
. Слухи о нашествии «несметной силы» подкрепляются обсуждением масштаба и значимости свершающихся
исторических событий: «двадцать миллионов подняли свет покорять», «из Питера с заводов, и матросы, и вятские, и сибирские…
– вся Россия!..» (с. 246).
О «мировом» объёме устремлений и задач большевистской
идеологии свидетельствует фраза «Всему свету объявим вызов»
(с. 247). Россия советскими вождями воспринималась не иначе,
как «плацдарм» революции, который был необходим для грядущего торжества революционной идеи во всём мире. Этой цели
268
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в двенадцати
томах. Том 7. Нат – Ост. – Там же. – С. 104.
269
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в двенадцати
томах. Том 11. Сап – Тех. – Там же. – С. 80.
270
Там же.
158
отвечает и возможный маршрут наступления: «Им теперь прямая
дорога… на Румынию! А там – на Берлин и на Париж. <…> А
там уже всё подготовлено, у французов тоже революцию подняли…» (с. 247). Заинтересованность народа в походе против империалистических держав объясняется разными причинами. Это
могут быть как патриотические мотивы, продиктованные массовым чувством обиды, подтверждением чему являются, например, слова учителя: «У народа, как бы он там ни пал, есть своя
честь и гордость. Говорят: «Все нас продали, а мы всех потрясём
и отыграемся!» <…>» (с. 247), так и сугубо личные, материальные (нужда, соблазн). К примеру, кричал матрос в Симферополе:
«Всё теперь затрещит, и всё золото заберём, сразу поправимся!»
(с. 247), а по свидетельству Кожуха, «народ соблазнялся…», «записываются к ним много… из нужды, понятно!» (с. 247). В целом же, несмотря на героический пафос, конечная цель военного
похода красноармейцев носит бессмысленный разрушительный
характер: «всех запалим – и больше ничего!» (с. 247), что выражено следующими глагольными формами с отрицательной семантикой угрозы и уничтожения: «отыграемся!..», «до всех доберёмся!», «расшевелим!», «всё теперь затрещит», «прогремим…»,
«объявим вызов», «всех потрясем», «покажем», «всех запалим»,
«вот бы расколошматить-то, доказать!», «всех бы их растрясти»,
«всех побьём!». Особое внимание автор акцентирует на словах:
«идём свет покорять». Глагол «покорять» в Толковом словаре
Даля имеет значения: «подчинять, овладеть; делать подвластным,
зависимым; брать верх, побеждать, приводить в послушание, по-
271
6
рабощать и вещественно и нравственно»
. «Свет» в том же
словаре Даля дефинируется как, во-первых, «Спаситель», во-вторых, «Вселенная, мир, земля наша, шар земной», в-третьих, «Род
людской, мир, община, общество, люди вообще; духовное, нрав-
272
7
ственное, божеское»
. Тем самым, трагический конфликт прекрасного с безобразным с нравственно-религиозной точки зрения автора предстает как конфликт «света» и «тьмы», «добра» и
«зла», «бога» и «дьявола». Вот почему в глазах автора, отнюдь
не историка и не общественника, но лишь участника и свидетеля
жизни, русский народ, лишённый морально-нравственных тормозов, подстёгиваемый анархической демагогией большевиков,
271
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в двенадцати
томах. Том 9. Пог – При. – Там же. – С. 137.
272
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в двенадцати
томах. Том 11. Сап – Тех. – Там же. – С. 22.
159
превращается в варваров, несущих с собой угрозу культурным
национальным ценностям.
Наступление красных очень беспокоит местных жителей Крыма. Для хитрого обывателя, торговца вином Кожуха, красные –
угроза привычному сытому существованию: «Покорить не покорят, а нас разорят», «вино беспременно отберут» (с. 247). Фраза
«Весь, будто, Крым на пропой отдан, по ихнему приказу!» (с. 247)
несет достоверную информацию. В Крыму винных запасов наличествовало немало, что рано или поздно должно было привести
к желанию их захватить силой. В 1919 году, когда Красная Армия
заняла часть полуострова, и в 1920 году после оставления Крыма
армией П. Н. Врангеля красные кавалеристы столь активно громили винные погреба, что во избежание этого им специально выдавали «винные пайки»
273
8
.
Автор-повествователь на стороне белых, свои надежды на освобождение Крыма и России он связывает с воинами Добровольческой армии, среди которых кто-то близкий, родной… (сын Шмелёва, Сергей – офицер Добровольческой армии Деникина в Туркестане, после служил в армии Врангеля, в Крыму): «Я смотрел на
море, к невидному на востоке Ак-Манаю. Сердце моё летело…»
(с. 247). На востоке восходит Солнце, с востока, по христианским
представлениям, приходит Спаситель, избавитель. По словам И.
С. Шмелёва в статье «Душа России» (1927 г.), «белые воины – вы
сокий и страшный пример национального Искупления». Спасая
Россию от варварского нашествия большевиков, «они умирали
274
9
за неё добровольно!»
. По свидетельству ещё одного очевидца
и активного участника крымских трагических событий Даниила
Самойловича Пасманика (книга его мемуаров «Революционные
годы в Крыму» вышла в 1926 году в Париже), добровольцы «не
защищали никаких классовых интересов, они не были рыцарями
определённой политической системы. Единственное, совершен
но определённое чувство, наполнявшее их души, была ненависть
к большевикам не из-за коммунизма и социализма последних, а
исключительно вследствие их жестокого варварства и кровавого
275
10
террора. Идейно это была ненависть культуры к варварству»
273
Зарубин В. Г., Зарубин А. Г. Прелюдия усобицы (Феодосия, октябрь 1917
г.) // Шмелёвские чтения: сборник научных трудов. – Симферополь: Таврия-Плюс, 2000. – С. 197.
274
Шмелёв И. С. Собрание сочинений: в 5 т. Т. 7 (доп.). Это было: Рассказы.
Публицистика. – Там же. – С. 393.
275
Цит. по: Васильев К. К. Доктор Даниил Самойлович Пасманик и его воспоминания «Революционные годы в Крыму» // Шмелёвские чтения: сборник
научных трудов. – Симферополь: Таврия-Плюс, 2000. – С. 202.
.
-
-
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]