Политическое богословие

В этой книге Жирар доказывает, что насилие – это феномен, ко­торый нам больше нечего надеяться сдерживать средствами «жерт­воприношения», такими как традиционный институт «ограничен­ной» войны, т. е. войны, в которой предположение о возможности ограничения (в отношении ограниченной и локальной зоны кон­фликта, оружия и применяемых тактик, а также действующих лиц, подвергаемых риску заражения насилием) по-прежнему имеет место, как было в Европе вплоть до Первой мировой войны. Ответ Жи­рара прусскому теоретику XIX столетия Карлу фон Клаузевицу состоит в том, что войну сегодня больше нельзя рассматривать как «продолжение дипломатии иными средствами». Жирар предла­гает исторический тезис – истоки нашего современного кризиса нужно искать во Французской революции и последующей наполе­оновской эпохе, когда первая массовая мобилизация на войну соз­дала роковую эскалацию конфликта между Германией и Францией, предзнаменуя эру неограниченного насилия. 1806 – год, когда Ге­гель воспринимал Наполеона как «мировой дух верхом на коне», перед битвой при Йене, становится «нулевым годом отсчета» для той эскалации, которую он пытается описать.

шему вышедшему наружу насилию, «ложному богу», такому же безжалостному, как и самые разрушительные силы природы. Для Майкла Норткотта18 кризис антропогенного изменения клима­та – это кризис «конца истории», который нельзя уже отличить от имманентистских триумфов, предугаданных Гегелем и Фукуямой. Здесь – «новая религия капитализма», а не гонка вооружений, и функционирует она по принципу «жертвоприношения»: ее беспо­воротное разрушение земных ресурсов составляет «крещендо к пароксизму», обреченному нарастать в борьбе за мировое эконо-

относительно якобы «апокалиптического поворота» Жирара и его следствий для общего значения его миметической теории. Тем не менее, последняя показала свою способность создавать многие

сионна», она обладает способностью вдохновлять и раздражать в равной мере. Причину этой двойственности можно найти в ее особенном эпистемологическом статусе: Can We Survive Our Origins? постулирует и исследует аналогию между теорией Жирара и инту­ициями Дарвина относительно естественного отбора и эволюции. В случае Дарвина интуиция предшествовала подтверждающим данным, которые были кропотливо собраны лишь впоследствии. Так, mutatis mutandis, обстоит дело и с миметической теорией: сейчас мы на той стадии, когда замечательный и спорный набор ее утверждений о человеческом происхождении нуждается в под­тверждении фактами; одно из главных препятствий здесь состоит в том, что улики (в данном случае обличающие череду коллектив­ных убийств) были сокрыты самими преступниками, поэтому ими сложно оперировать.