Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Новая локальная история макрорегиона. Практикум
.pdf
в падении индивида с более высокой социальной позиции на более
низкую, не разрушая при этом исходной группы, к которой он ранее принадлежал; другая форма проявляется в деградации социальной группы в целом, в понижении ее ранга на фоне других
групп или в разрушении ее социального единства. В первом случае
«падение» напоминает нам человека, упавшего с корабля, во втором – погружение в воду самого судна со всеми пассажирами на
борту или крушение корабля, когда он разбивается вдребезги.
Случаи индивидуального проникновения в более высокие
пласты или падения с высокого социального уровня на низкий
привычны и понятны. Они не нуждаются в объяснении. Вторую
форму социального восхождения, опускания, подъема и падения
групп следует рассмотреть подробнее.
<…>
2. Интенсивность (или скорость) и всеобщность вертикальной
социальной мобильности.
С количественной точки зрения следует разграничить интенсивность и всеобщность вертикальной мобильности. Под интенсивностью понимается вертикальная социальная дистанция или
количество слоев – экономических, профессиональных или политических, – проходимых индивидом в его восходящем или нисходящем движении за определенный период времени. Если, например, некий индивид за год поднимается с позиции человека с годовым доходом в 500 долларов до позиции с доходом в 50 тысяч
долларов, а другой за тот же самый период с той же исходной позиции поднимается до уровня в 1000 долларов, то в первом случае
интенсивность экономического подъема будет в 50 раз больше,
чем во втором. Для соответствующего изменения интенсивность
вертикальной мобильности может быть измерена и в области политической и профессиональной стратификации.
Под всеобщностью вертикальной мобильности подразумевается число индивидов, которые изменили свое социальное положение в вертикальном направлении за определенный промежуток
времени. Абсолютное число таких индивидов дает абсолютную
всеобщность вертикальной мобильности в структуре данного
населения страны; пропорция таких индивидов ко всему населению дает относительную всеобщность вертикальной мобильности.
151
Наконец, соединив интенсивность и относительную всеобщность вертикальной мобильности в определенной социальной сфере (скажем, в экономике), можно получить совокупный показатель
вертикальной экономической мобильности данного общества.
Сравнивая, таким образом, одно общество с другим или одно и то
же общество в разные периоды своего развития, можно обнаружить, в каком из них или в какой период совокупная мобильность
выше. То же можно сказать и о совокупном показателе политической и профессиональной вертикальной мобильности.
3. Подвижные и неподвижные формы стратифицированных
обществ.
На основании вышесказанного легко заметить, что социальная
стратификация одной и той же высоты, а также одного и того же
профиля может иметь разную внутреннюю структуру, вызванную
различиями в интенсивности и всеобщности горизонтальной и
вертикальной мобильности. Теоретически может существовать
стратифицированное общество, в котором вертикальная социальная мобильность равна нулю. Это значит, что внутри такого общества отсутствуют восхождения и нисхождения, не существует никакого перемещения членов этого общества, каждый индивид
навсегда прикреплен к тому социальному слою, в котором он рожден. В таком обществе оболочки, отделяющие один слой от другого, абсолютно непроницаемы, в них нет никаких «отверстий» и нет
никаких ступенек, сквозь которые и по которым жильцы различных слоев могли бы переходить с одного этажа на другой. Такой
тип стратификации можно определить, как абсолютно закрытый,
устойчивый, непроницаемый или как неподвижный. Теоретически
противоположный тип внутренней структуры стратификации одной и той же высоты, а также одного и того же профиля – тот,
в котором вертикальная мобильность чрезвычайно интенсивна и
носит всеобщий характер. Здесь перепонка между слоями очень
тонкая, с большими отверстиями для перехода с одного этажа на
другой. Поэтому, хотя социальное здание также стратифицировано, как и социальное здание неподвижного типа, жильцы различных слоев постоянно меняются; они не остаются подолгу на одном
и том же «социальном этаже», а при помощи огромнейших лестниц они en masse передвигаются «вверх и вниз». Такой тип социальной стратификации может быть определен как открытый, пла-
152
стичный, проницаемый или мобильный. Между этими основными
типами может существовать множество средних или промежуточных типов.
Выделив типы вертикальной мобильности и социальной стратификации, обратимся к анализу различных обществ и временным
этапам их развития с точки зрения вертикальной мобильности и
проницаемости их слоев.
4. Демократия и вертикальная социальная мобильность
Одна из самых ярких характеристик так называемых демократических обществ – большая интенсивность вертикальной мобильности по сравнению с недемократическими обществами.
В демократических структурах социальное положение индивида,
по крайней мере теоретически, не определяется происхождением;
все они открыты каждому, кто хочет занять их; в них нет юридических и религиозных препятствий к подъему пли спуску по социальной лестнице. А это все лишь способствует «большей вертикальной мобильности» («капиллярности» – по выражению Дюмона) в таких обществах. Большая социальная мобильность, вероятно, одна из причин веры в то, что социальное здание демократических обществ не стратифицировано или менее стратифицировано,
чем здание автократических обществ. Ранее мы видели, что это
мнение не подтверждается фактами. Такая вера суть своего рода
помрачение ума, случившееся с людьми по многим причинам,
в том числе и оттого, что социальный слой в демократических
группах более открыт, в нем больше отверстий и «лифтов» для
спуска и подъема. Естественно, все это производит впечатление
отсутствия слоев, хотя они конечно же существуют.
Выделяя значительную мобильность демократических обществ, следует сделать оговорку, что не всегда и не во всех «демократических» обществах вертикальная мобильность больше, чем в
«автократических». В некоторых недемократических обществах
мобильность была большей, чем в демократических. Это не всегда
заметно, так как «каналы» и методы подъема и спуска в таких обществах не столь явные, как, скажем, «выборы» в демократических обществах, да и еще существенно от них отличаются. В то
время как «выборы» суть заметные показатели мобильности, другие выходы и каналы часто упускаются из виду. Поэтому создается подчас ложное впечатление устойчивого и неподвижного ха-
153
рактера всех «невыборных» обществ. В дальнейшем будет показано, что этот имидж далек от реальности.
Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество.
М., 1992. С. 373–377.
IX
Определение крестьян: общий тип
Есть три причины, по которым обоснованность понятия «крестьянство» подвергалась сомнениям. Во-первых, громадные различия, существующие между крестьянами (или среди тех, кто обозначается в качестве таковых) разных регионов и стран, а также
внутри большинства сельских общностей, как будто свидетельствуют против такого обобщения. Во-вторых, крестьян надо рассматривать в процессе изменения, в движении. А как ухватить
сущность, подверженную очевидным для всех переменам?
И наконец, современные крестьяне составляют часть более крупной
социальной системы. А если это так, то зачем вообще их выделять,
почему не изучать в рамках общих категорий социологии (в соответствии с количественными показателями, свидетельствующими, что
часть крестьян, как и некрестьян, беднее или менее образованна, или
более «традиционна» и т. д.)? Именно анализ отмеченных сомнений
ведет нас к определению качественной специфики, которая и обусловливает правомерность использования термина «крестьянство»
в качестве обобщения и теоретического понятия.
Что касается аргумента по поводу разнородности крестьянства, то существование этого социального слоя как реальности,
а не только как семантической единицы можно обосновать эпистемологически, логикой и материалом сравнительных исследований. Во-первых, любая попытка рассматривать понятие «крестьянство» как бессодержательное парируется основным положением
методологии общественных наук – банальной, но часто забываемой истиной, что социологическое обобщение – это отнюдь, не
требование однородности или стремления к единообразию. Совсем напротив, сравнительные исследования предполагают наличие как подобий, так и различий и без этого любое обобщение,
естественно, было бы бессмысленным. Занимаясь «обобщающей
наукой», социологи действуют иначе, чем представители дисциплин, для которых центральным является изучение неповторимо-
154
сти явления, и тем самым легко превращают свой поиск обобщения в каноны веры. В большинстве случаев это происходит по
недоразумению, часть случаев просто иллюстрирует трудности
теоретического осмысления неповторимой социальной реальности. С наибольшей ясностью эту мысль выразил Макс Вебер, сказав, что социологическое исследование, абстрагируясь от реальности, помогает лучше понять ее, вместе с тем абстрагирование лишает социологические понятия полноты конкретного содержания.
Во-вторых, достаточно сопоставить ряд крестьянских исследований, выполненных на материале тех стран, что претерпели
значительное изменение экологических и социальных условий
своего существования (таких, как Россия, Венгрия, Турция, Китай,
Танзания, Колумбия и др.), или еще лучше изучить их одновременно для того, чтобы заметить существенное сходство. Разумеется, существуют и важные различия, естественные при различных
условиях и опыте. Однако что поражает, так это «устойчивость
определенных черт, характерных для крестьянства в очень разных
обществах», это «нечто общее в нем... (некий) тип, безотносительный к конкретной местности». Широко распространенный вывод
практических исследований, что мы имеем дело с «повторяющимся синдромом» (Э. Вольф), стал центральным для обобщения и
возрастающего его использования. Это привело также к усилиям
сделать понятие «крестьянство» особой единицей теоретического
мышления.
И наконец, еще раз по поводу вопроса о разнородности крестьянства. Солидная эмпирическая и аналитическая работа, проделанная в последнее десятилетие по проблемам деревенского общества и крестьянского хозяйства, показала полезность перенесения
применяемых исследователями крестьянства методологий из одного конкретного ареала в другой, сближая страны и континенты.
Методология Щербины, примененная в бюджетных обследованиях
пореформенной России, понятие посредников власти («power
brokers») Э. Вольфа или Марксовы оценки общинной основы крестьянской земельной собственности или семейных хозяйств как
картофелин в мешке – назависимо от того, справедливы они или
нет – все еще активно определяют и направление спора, и предлагаемые решения для местностей, удаленных на тысячи миль, и в
ситуациях, иногда разделенных столетиями. Само собой разумеет-
155
ся, что бессмысленное повторение понятий, методов и выводов
вне связи с реальной действительностью – это привилегия дураков. Региональные и исторические особенности требуют корректировки и разумного применения любого заимствованного гделибо сравнения или метода. Однако знаменательно, что нет необходимости начинать каждый раз сначала. Опыт крестьянских исследований частично уже накоплен.
В первом приближении мы можем определить крестьян как
мелких сельскохозяйственных производителей, которые, используя простой инвентарь и труд членов своей семьи, работают –
прямо или косвенно – на удовлетворение своих собственных потребительских нужд и выполнение обязательств по отношению к
обладателям политической и экономической власти. Следующий
аналитический шаг ведет к созданию более развернутого общего
типа, отражающего четыре взаимосвязанных грани: семейное хозяйство, хозяйствование на земле, деревенская культура и низшее
положение в системах социального господства. Определение крестьянства по одному-единственному определяющему фактору
«изящнее», однако слишком узко для наших целей.
Хозяйствование на земле как основной источник существования
Крестьянское занятие сельским хозяйством включает установленное традицией специфическое сочетание обязанностей при
относительно низком уровне специализации. (Другими словами,
в крестьянской производственной деятельности «спрессованы»
различные профессии.) С этим связано неформальное профессиональное обучение крестьян в семье. Собственный труд и производство пропитания в условиях господства естественных производительных сил превращали крестьянское хозяйство в экологически
обусловленную ячейку производства. Природное воздействие
весьма важно для выживания мелких производственных единиц с
ограниченными ресурсами, какими являются крестьянские хозяйства. Оно определяет их ритм: сезонная цикличность оказывает
сильное воздействие на жизнь семьи, семейные события отражаются на динамике хозяйства, а неурожай может привести к его исчезновению. Среди факторов производства центральное положение занимают земля и семейный труд – они своего рода «патент»
156
на занятие этим видом деятельности и способ определения местного статуса семьи.
Специфические культурные образцы, привязанные к образу жизни малой сельской общности
Жизнь малой сельской общности, внутри которой удовлетворяются основные потребности крестьян и обеспечивается социальное воспроизводство, создает специфический контекст, в котором протекает жизнь крестьян. Особенности существования, социальная структура и сознание связаны и взаимозависимы. Культура
крестьянства, в смысле социально обусловленных норм и знаний,
являет такие типичные тенденции, как, например, преобладание
традиционных и конформистских установок (то есть оценка действия в категориях прошлого опыта и взглядов соседской группы),
специфические нормы наследования собственности, нормы взаимопомощи и т. д. Крестьянская культура одновременно и отражает, и усиливает специфические стороны и жизненный опыт малой
сельской общности, и прежде всего личностный характер отношений, сильный взаимный нормативный контроль и общую практику
возникающих в схожих экологических и социальных условиях отношений к чужакам.
Шанин Т. Понятие крестьянства // Великий незнакомец:
крестьяне и фермеры в современном мире: пер. с англ. /
сост. Т. Шанина; под ред. А. В. Гордона.М., 1992. С. 9–13
X
Гендерная история – направление в исторической науке,
изучающее историю формирования и функционирования социальных отношений, основанных на воспринимаемых различиях между полами; историю представлений о «мужском» и «женском» как
категориях социального иерархического порядка; историю гендерных отношений, преимущественно как историю отношений власти
и социального контроля, выраженных в гендерных идеологиях и
представленных в гендерных репрезентациях, а также способы
конструирования «мужского» и «женского» через гендерное воспитание и образование и их закрепление в качестве гендерной
идентичности личности. Г. и. характеризуется междисциплинарностью, использованием наряду с собственно историческими методами подходов различных дисциплин гендерных исследований:
157
гендерной лингвистики, социологии, психологии и др. Г. и. возникла в 1980-х гг. в рамках истории женщин. Однако если последняя базировалась на феминистской идеологии и была укоренена в
феминистском движении, Г. и. стремилась преодолеть крайности,
которые политика вносила в науку, и представить целостную картину взаимоотношений полов. Принципиально важной для развития теоретических оснований гендерной истории стала статья американского историка Джоан Скотт «Гендер – полезная категория
исторического анализа» (1986), в которой были определены сущность и содержание понятия. Она выделила четыре базовые подсистемы, в рамках и на пересечении которых может исследоваться
гендер: культурные символы, характеризующие мужчину и женщину; нормативные утверждения, закрепленные в религиозных,
педагогических, научных, правовых и политических доктринах,
определяющие возможные смысловые значения культурных символов; социальные институты и организации, которые структурируются гендером; субъективная гендерная идентичность. Отравляясь от обозначенных Дж. Скотт проблем, современные гендерноисторические исследования еще расширили свое предметное поле,
в том числе и за счет переключения внимания с источника на самого исследователя, гендерной экспертизе подверглись не только
тексты, но и работа их создателей.
Ключевая категория гендерной истории – понятие гендер, т. е.
«пол – род», которое в отличие от понятия «пол – секс» отвергает
биологический детерминизм и акцентирует социокультурный характер представлений о «мужском» и «женском». Исследования
последних лет подчеркивают множественность и разнообразие
этих моделей. Изучение стереотипных представлений о маскулинном и феминном, точнее – феминностях и маскулинностях, – одна
из наиболее развитых областей гендерной истории. Другими активно разрабатываемыми областями исследований являются анализ гендерных идеологий, история маскулинностей, которая призвана преодолеть унаследованный от истории жен наш перекос,
а также конфигурации гендерных отношений и рамках тех или
иных обществ и культур, которые принято определять, как гендерные системы или гендерные режимы.
Различные исследовательские подходы сложились на базе популярной в качестве методологической основы гендерной истории
158
теории социального конструирования гендера. Макроисследования анализируют то, как общество через свои институты программирует гендерную идентичность индивида и готовит его к выполнению той или иной гендерной роли. На микроуровне изучается
формирование гендерной идентичности самого индивида, его осознание себя мужчиной или женщиной с соответствующими поведенческими моделями и практиками. Существуют различные трактовки степени свободы индивида в этом процессе – от жесткого
программирования до «разыгрывания мили», когда гендер рассматривается как результат коммуникации взаимодействия между
индивидами.
Теория и методология исторической науки.
Терминологический словарь /
ответ. ред. академик Л.О. Чубарьян.
М., 2014. С. 68–69.
XI
… При нынешнем состоянии исторической науки, её практических и теоретических достижениях, семья помещается в различные контексты. Новая локальная история, демонстрируя интерес к
рядовому обывателю, изучая «историю снизу», формируя пространственные характеристики исследования, не может избежать
сообщества семьи. С другой стороны, история семьи, обращается к
пространственной и хронологической локализации, стремясь выявлять исторические феномены.
Обращение к локальному измерению более общих процессов,
переориентация с линейного описания событий на изучение структур человеческого повседневного бытия в контексте события закономерно конструируют семейную повседневность в качестве одного из объектов исследования новой локальной истории. Этот
процесс справедливо можно расценивать как момент оптимизации
изучения семьи в рамках исторического знания.
Инкорпорация семейной проблематики в круг исследовательских практик новой локальной истории логично следует из методологического свойства, заложенного в данную субдисциплину – глокальности. Под нею понимается признание глубокой взаимной детерминации «внешнего» и «внутреннего». Эта теоретическая кон-
159
струкция при помещении в неё семейной проблематики способствует разрешению проблемы соотношения микро и макроанализа.
Семья является стратегически значимым объектом исторического анализа, так как именно она требует пристального внимания
к взаимовлиянию процессов, протекающих на микро и макроуровнях. Каждое семейное пространство доступное исследовательскому взгляду являет собой микромир различных психологических
характеристик, поведенческих стереотипов, помещенный в разнообразные социокультурные контексты. Он отличается большей
приватностью и уникальностью, нежели пространство других локальных сообществ, а также чувствительностью. Реакция каждого
из этих локальных миров на импульсы извне, поступающие, в том
числе, с макроуровней, будет незамедлительной и наиболее вариативной, индивидуальной в каждом конкретном случае.
Как в исторических, так и в социологических исследованиях
тематика семейных отношений адаптирована как микроанализу,
так и макроподходам. Как макрообъект, семья – это институт, рассматриваемый в контексте социальных процессов во взаимодействии с другими социальными институтами и в масштабах исторического времени.
Макроистория базируется на общих понятиях и масштабных
процессах, микроаналитический подход к семейной повседневности
позволяет видеть индивидуальность и неповторимость конкретного
внутрисемейного пространства, реконструировать его на уровне
отдельного микросоциума, через историю отдельных персоналий,
что предполагает и специфическое отношение к источнику.
В развитии этих подходов, возможности их адаптации к изучению семьи в русле «новой локальной истории», хронологически
и пространственно локализованной, существует определенная дихотомия, которая, в общем-то, свойственна при изучении любого
явления, но при исследовании семейной повседневности она очевиднее. Явственно проступает опасность дисбаланса. Он может
проявляться в отходе от изучения семейной динамики и структур,
массовых стереотипов, в непомерном увлечении нетипичным, казуальным. И результатом исследовательских усилий тогда станет
набор одиночных житейских ситуаций, занимательных сюжетов,
чем изобилует семейная повседневность. Другой крайностью мо-
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]