Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Земли раскрытое окно. Стихи и проза разных лет
.pdf
Ирина Емельянова.
Фото из следственного дела. Лубянка.
1960
фяных глубин курятся струйки дыма, памяти...
Становятся поэзией.
Поэзия Пастернака – это явление природы,
и у каждого, наверное, есть свой Пастернак. Для
кого-то он – лето (так, Дмитрий Быков свою
книгу даже поделил на части – месяцы: июнь,
июль, август); Аверинцев где-то написал, что
Пастернак для него – всегда весна, тот самый
«узелок с бельем / у выписавшегося из больницы»... Для нас с мамой Пастернак – зима, метель,
«снег идет и все в смятеньи...».
191
Ольга Ивинская и Борис Пастернак. Измалково. 1958
Метели закружили, замели, запорошили русскую поэзию, она утопает в снегах, все
русские поэты, от Пушкина до Бродского, пригубили свой «кубок метелей». Вот и Пастернак выходит из дома, как он пишет, «размять
ноги», когда «снег засыпал дороги, завалил
скаты крыш...». И за дверью стоит белокурая
женщина, одна средь снегопада, в осеннем
пальто, без шляпы, без калош. Она борется
с волненьем и жует мокрый снег. Это Ольга
Ивинская, его последняя любовь, Лара. И он не
может провести границы между нею и собой.
192
Борис Пастернак и Ирина. Измалково. 1960
193
«Нас нет. Но бродят наши тени...» (из стихов Ивинской).
Измалково. Зима 1960 (фото Ирины Емельяновой)
И это уже встреча нездешняя, она там, где можно наконец спросить:
Но кто мы и откуда,
Когда от всех тех лет
Остались пересуды,
А нас на свете нет?
У Ольги Ивинской тоже есть своя «Метель»,
свой ответ на этот вопрос, он в ее стихах.
194
«Не я ль замирала у гроба/мечтая сама умереть...»
(из стихов Ивинской). Переделкино, 2 июня 1960 .
Похороны Пастернака
195
Окно в комнате Ивинской в Потаповском
ПИСЬМА ИЗ ТБИЛИСИ
Борис Пастернак – ольге ивинской
21 февр. 59.
Олюша родная, пишу тебе на почте. Я подавлен
всей идущей кругом жизнью, полетом, огромным количеством честных людей, живущих как надо, как требуется временем, и только я один подозрителен сам
себе, и не собираюсь исправиться и буду чем дальше,
тем все хуже. Я не знаю, удастся ли позвонить отсюда по телефону. Все так чисты и правы кругом, и первая – ты. И всех я огорчаю, и, как узнал перед отъездом,
больше всего – тебя.
Олюша, жизнь будет продолжаться, как она была
раньше. По-другому я не смогу и не сумею. Никто не
относится плохо к тебе. Только что дочь Н.А. обвиняла
меня в том, что, беря на себя такой риск, я потом ухожу от ответственности, сваливая ее на твои плечи. Что
это ниже меня и неблагородно.
Крепко обнимаю тебя. Как удивительна жизнь. Как
надо любить и думать. Не надо думать ни о чем другом.
Твой Б.
22 февр.
Дорогая Олюша, безделье, оторванность от привычек делового дня дают себя чувствовать. Н.А. отдала в мое распоряжение свою собственную комнату,
а сама с Зиной помещается в комнате внука, которого
197
лишили своего угла. Кругом удивительные, полные самопожертвования и преданности люди. Я писал тебе
с почты вчера. О тебе несколько слов вскользь и тайком, с симпатией к тебе сказала Ливанова в аэропорте,
где она нас провожала. Я хочу, как я говорил тебе, эти
две недели употребить на то, чтобы наконец докончить Пруста, которого я почитываю понемногу.
Попробую позвонить тебе сегодня (в воскресенье
22) по телефону с почты. Мне начинает казаться, что,
помимо романа, премии, статей, тревог и скандалов,
по какой-то еще другой моей вине жизнь последнего
времени превращена в бред и этого могло бы не быть.
Наверное, действительно надо будет сжаться, успокоиться и писать впрок, как говорил тебе Д.А. Я вчера
впервые ясно понял (меня упрекнули в этом), что, вмешивая тебя в эти страшные истории, я набрасываю на
тебя большую тень и подвергаю ужасной опасности.
Это не по-мужски и подло. Надо будет постараться,
чтобы этого больше не было, чтобы постепенно к тебе
отошло только одно легкое, радостное и хорошее.
Я люблю тебя и крепко целую. В предположении, что
ты в Ленинграде (хотя я бы этого не хотел), прошу
тебя поклониться Зин. Ивановне и Фед. Петровичу.
Обнимаю тебя. Прости меня.
Твой Б.
24 февр.
Дорогая моя Олюша, получилось очень глупо. Уезжая, я скорее надеялся, что буду перекидываться с тобою телефонными разговорами, чем писать тебе, а вышло наоборот. Я уехал с твердо выясненным номером
твоего ленинградского телефона и с неуясненным
198
адресом. Оказалось, что отсюда звонить в Ленинград
очень трудно, потому что это делают не непосредственно, а через Москву и говорить можно только ночью после часу. Я посылаю письма Ирочке в Москву для
тебя, в надежде, что она связывается с тобой по телефону и скажет тебе, что я тебе пишу. Хуже то, что я ничего не знаю о тебе и не могу узнать, здорова ли ты и как
у тебя с деньгами, заняла ли ты у кого-нибудь.
Очевидно, сюда дали знать писателям, как вести себя со мной, тихо, сдержанно, без банкетов, и я
живу у Нины в совершенной глухоте и неизвестности,
читаю Пруста, ем, сплю, хожу по городу, чтобы не засиживать ноги, ничего не делаю и изредка пишу тебе
пустые и бессодержательные, ничего тебе не говорящие записки.
За мое короткое отсутствие наверное накопятся горы дорогих мне писем, часть которых будет
нуждаться в ответе. То привычное и знакомое, что составляло мою жизнь и доставляло мне радость, будет,
если позволит Бог, продолжаться, но кое в чем этот
обиход изменится. Надо будет упорядочить денежное
хозяйство, твое и наше, и попробовать действительно,
как говорил тебе Д.А. (я уже об этом писал), жить неторопливо, мыслью о будущем, более далеком.
Я ужасно, как всегда, люблю тебя и уверен, что ты
этого не чувствуешь, считаешь недоказанным и не замечаешь. Что касается меня, то, если бы можно было
надеяться, что все останется так, как было до наших
последних объяснений, я был бы наверху блаженства.
Фантазировать сверх этого немыслимо и неисполнимо. Мне мерещится что-то очень хорошее впереди, неопределимое и незаслуженное, часть которого я сейчас
предвосхищаю, мысленно крепко обнимая и целуя тебя.
199
26 февр.
Олюша дорогая моя, моя золотая, родная Олюша!
Как я по тебе соскучился! Как грустно мне вообще по
утрам той знакомою беспричинною грустью, которую
я так хорошо знаю с детства! Струя свежего чистого
воздуха, пахнущего весною, чириканье птиц за окном,
голоса детей, и эта щемящая томящая грусть уже налицо. Отчего она? Что-то нужно понять, что-то сделать. – Как странно, положение мое никогда не было
так спорно и ненадежно, будущее никогда не было так
неясно. И почему-то никогда не был я так ясен и спокоен, точно ты и все мы и наши дома, и дети, и работы,
и здоровье – обеспечены и им ничего не грозит, точно
впереди ждет меня что-то очень хорошее. Никогда забота о доведении до конца каких-то мыслей, желание
попасть домой и сосредоточиться не были так велики
и не казались таким главным, никогда вера в то, что
ничего не помешает удовлетворению этой потребности, не была так тверда.
Олюша любушка, золотая моя и мой ангел, я пишу
тебе такие бессмысленные послания, прости меня.
Мне нечего тебе рассказать. Что я тут делаю? Главным
образом – скрываюсь. Эти прятки наполнены чтением
Пруста, пешими прогулками, чтобы не отсидеть ноги,
едою и сном. Н.А. окружает заботою каждый мой шаг.
свинство этим пользоваться, я ни от кого, и ни у кого,
менее всего у нее, это заслужил. Здесь нигде нет врагов
тебе. Больше мы с нею ни о чем не говорили. Но мне
кажется, многие без всякого основания любят меня, и,
любя меня, любят тебя. Эта атмосфера молчаливого
допущения и согласия исходит даже от Зины.
Обнимаю тебя крепко, крепко. Не могу дождаться, чтобы перерыв этой животной праздности окон-
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]