Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Земли раскрытое окно. Стихи и проза разных лет
.pdf
О мой Ганг!.. Так радужно и косо
Льются волны!.. Сердце, не стучи.
Вот коровы на остатках проса,
Парень коз гоняет от бахчи.
По полю, за щавелем, проходит
Женщина с открытой головой.
Лодочники к берегу подводят
Лодки отсыревшей бечевой.
Полдень.
Оживленье исчезает.
Даже волны мертвы у реки.
Лодки от бечевок ускользают –
Отдыхают в полдень рыбаки.
Старый сад. Трава растет свободно
У ствола большого чампака.
Тень его густа и благородна,
Сладок запах круглого цветка.
Журавли в его приветной тени
Отдохнут, и ночь им нипочем
В водоемах бьются песнопенья
Вод, что землю отперли ключом,
Вод, что день блуждают по каналам,
Чтоб росла и пенилась трава,
И рукой в браслетах из металла
Сыплет жизнь зерно под жернова.
Зной звенит протяжной нотой полдня.
Все, что видел на дорогах я
111
Долгой жизни, – вспомнилось сегодня,
Видно, по законам бытия.
Прошлого забытые картины
Медленно прощаются со мной
В смертный час, когда над жизнью
длинной
Бьют часы за городской стеной.
ПРИЛОЖЕНИЕ
В 1992 году, когда открылись архивы КГБ и ненадолго повеяло свободой, мне удалось познакомиться с первым делом Ольги Ивинской. Кроме стенограмм допросов и расписок, там есть
и «Описи изъятий». В опись включен, например, такой пункт: «Дневник Ивинской 1930 года
на 25 листах». Я очень обрадовалась – тридцатые годы, самые путаные, неустоявшиеся, первые ее шаги во взрослом литературном мире...
Увы! Следующая пожелтевшая бумажка гласила:
«Акт о сожжении. С 1-го по 24-е наименование,
как не имеющие отношения к делу, уничтожить
путем сожжения. Сожжение произведено. А. Семенов». Дневник Ивинской имел номер 4. С тех пор
у нее напрочь пропала охота вести записки – да
и какие записки на нарах? Все отбирали при шмонах. И все-таки какие-то странички после ее смерти удалось отыскать. Иногда друзья приносили
громоздкий магнитофон, и она наговаривала на
пленку, правда довольно сбивчиво, поэтому коегде ее рассказ грешит нелогичностью. Но вдумчивый читатель ощутит, надеюсь, и аромат времени,
и непосредственность высказывания.
Ирина Емельянова
О. Ивинская
СТРАНИЦЫ ВОСПОМИНАНИЙ
(расшифровано с магнитофонной пленки)
ПОЕЗДКА В АЛМА-АТУ
Обычно я даты путаю, но эту твердо запомнила,
сами понимаете почему. 1934 год, весна, лето,
осень... Я тогда устроилась работать в журнал,
который назывался «ЗОТ», о нем потом расскажу. Почему я поехала в Алма-Ату, так далеко?
Дело в том, что в те годы это было место ссылки и туда был сослан один близкий нашей семье
человек. Ну, тут придется коснуться разных вещей, сложной жизни нашей семьи, и особенно
характера моей мамы, Марии Николаевны. Вы
помните, какая она была красавица, даже в старости, а уж в молодости! От поклонников, короче говоря, отбою не было, а она к тому же была
волевая, страстная, упрямая. Самодурка, можно
сказать. Рассталась с моим отцом Ивинским, не
пожелала терпеть его измены и карточные проигрыши, одна в Гражданскую войну приехала
в Москву, и хотя мой отец много раз приезжал
и упрашивал ее вернуться – ни в какую! Он исчез
115
из нашей жизни в 1918-м. Жили мы в эти годы
в большой квартире ее подруги по гимназии
Шуры на Девичьем Поле, много комнат, мебель
дорогая, у меня даже гувернантка-француженка
была, до сих пор помню стихи Верлена, которым она меня учила... Спросите, на какие денежки? Ивинский, конечно, помогал, он очень меня
любил, но главная помощь шла от другого человека. Звали его Иван Васильевич Селивачев.
Дело в том, что этот Селивачев безумно
влюбился в мою маму, Мурочку, Марусю, как он
ее называл, был готов на все ради нее, а она его
не любила, третировала, говорила: «Ну и пусть
ездит за мной, если хочет, как Тургенев за Полиной Виардо!» Такой был характер. Только
под конец жизни она надписала на его фотографии: «Иван Васильевич, который посвятил
мне всю свою жизнь». Это когда она уже подводила итоги. Иван Васильевич был из очень
знатной, богатой, даже аристократической
семьи, и хотя был некрасив, но в лице чувствовалась порода. У него были большие связи
в верхах, в военном министерстве, и во время
войны (первой) он был даже начальником
ж.-д. узла Курской дороги, мы с мамой несколько
раз ездили к нему в Курск, летом снимали дачу
116
под Орлом, потому что, как он опасался, «у Мурочки слабые легкие, и ей нужен летом свежий
воздух». Вот такая любовь и без взаимности! Ну,
потом все эти пертурбации, революция, Гражданская война, в Курске он два раза сидел
в тюрьме как дворянский элемент и пособник
царизма, но недолго, сумел выкрутиться... А потом, когда началась другая эпоха, ну прямо как
у Ильфа и Петрова, «свободного предпринимательства», НЭП то есть, он возьми и открой
колбасную фабрику! Мы тогда уже жили в Серебряном Бору, был большой дом с огородами,
да еще эта колбасная фабрика, так что мы в эти
годы не бедствовали, как вся страна, он все для
этого делал, все к ногам Мурочки... Потом дом,
конечно, уплотнили, огороды отрезали, а Ивана Васильевича в конце концов арестовали.
Но не расстреляли, а дали ему ссылку на 10 лет
в Алма-Ату, в Казахстан.
И тут моя мама, начитавшись, наверное, про
декабристок, да и в силу своего «супротивного» характера, заявляет: «Я к нему еду! Не люблю, а поеду!» А она ведь в это время уже несколько лет была замужем за другим человеком,
Дмитрием Ивановичем Костко, вашим обожаемым дедом, которого она, насколько могла,
117
любила, во всяком случае, это был настоящий
брак, а не платонический, хотя и тут равенства
не было: она – богиня, центр мироздания, а он –
«Димка-белорус», как она его называла. Он действительно был родом из Белоруссии, местечко
Браздечины под Оршей, семья священника, трудолюбивейшая, а были все объявлены лишенцами... Как маялись, бедствовали! Сейчас даже трудно поверить, что так люди могут жить – шестеро
в барачной комнатке, там же швейная машинка,
сестра деда подрабатывала шитьем, а то вообще
бы померли. Ну, это другая история...
И мама уехала в эту Алма-Ату. И она стала
присылать восторженные письма. Во-первых,
Иван Васильевич там прекрасно устроился:
он ведь получил дворянское воспитание, его
коньком была верховая езда, он быстро зарекомендовал себя как знаток лошадей и стал начальником местного ипподрома. У него было
прекрасное качество: он любил помогать, и вот
он собрал на этом ипподроме «бывших» –
Миша Головин, тамбовский полицмейстер, был
у него стартером при выходе лошадей, Николай Степанович Тронский, курский помещик,
его заместителем, Гриша Столяров, его денщик, тоже там устроился. И жили они хорошо,
118
и никто их не трогал, и общество по вечерам
собиралось, еды было много и дешево.
И на следующее лето я к ним поехала.
Я тогда уже работала в журнале «ЗОТ», и Шаламов, который в то время за мной ухаживал,
и главный редактор Волков-Ланит помогли
мне получить командировку, так что я поехала
описывать как бы строительство Турксиба, но
я туда не попала, потому что заболела. И прожила в Алма-Ате с мамой почти семь месяцев. Не
знаю, как сейчас выглядит Алма-Ата, но тогда,
после грязной Москвы с голодными очередями и старыми трамваями, она мне показалась
раем. Маленькие домики в старых яблоневых
садах. Яблони кривые, низкие, но яблоки изумительные, никогда больше таких не ела, ведь
по-казахски Алма-Ата значит – «отец яблок».
Чистые арыки, обсаженные розами, даже соловьи пели по утром. На осликах привозили воду. Но я не остереглась, выпила воды из
арыка, а потом эти сливы... Заболела брюшным
тифом, даже в больницу попала. Климат там
замечательный, вокруг горы, покрытые снегом, по вечерам ходили гулять, днем жарко, на
ипподроме я училась ездить на лошади. У меня
там, конечно, был и роман. С сыном Трон-
119
ского Игорем. Я уехала, а он потом мне писал
в Москву:
Все как раньше. На зов калитки
Я бегу, позабыв про все.
Но все чаще мои ошибки
И все реже твое письмо.
Не знаю, что с ним стало. Расстреляли, наверное, как и отца. Но тогда, как ни странно, ничего такого не опасались. Квартирки снимали
у старожилов, задешево, те с удовольствием сдавали, и яблоки и дрова входили в оплату комнаты. Иван Васильевич снимал квартиру у старого
муллы (это ему тоже припомнили!), а рядом жила
его знакомая «тамбовская казначейша», как мы
с Игорем ее называли, Станислава Ульяновна,
она готовила обеды – и борщи, и казахские блюда с парной бараниной, мы у нее, в ее цветущем
саду, собирались по вечерам. Прекрасная была
ссылка. Только очень скоро все это кончилось.
Уехали мы с мамой оттуда в конце ноября. Везли полные чемоданы яблок. В Москву
приехали 1 декабря 1934 года. Выходим из вагона, всюду – на вокзале, на улицах, даже на
трамваях – черные флаги. Убит Киров.
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]