Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Земли раскрытое окно. Стихи и проза разных лет
.pdf
АЛЕКСАНДР АБАШЕЛИ
СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ
Еще в груди живет сознанье,
Что проживу немало дней,
Но свежий воздух мирозданья
В бессмертной прелести своей
Так наполняет песней горло,
Что вижу в белом блеске дня,
Как руки дерево простерло,
Как солнце смотрит на меня.
И я готов в восторге снова
Отдать остаток дней моих
За день, где в полном смысле слова
Вся вечность мира смотрит в стих.
1939
101
ИЗ АРМЯНСКОЙ ПОЭЗИИ
ДАНИЭЛЬ ВАРУЖАН
ПЛАЧ БОГА
Прекрасное рождается в слезах.
Ренан
Пока небытие не уступало царства
Вселенной нашей, Богу вопреки,
Мне кажется, он думал о лекарстве,
Чтоб исцелиться от своей тоски.
Он обошел пространство в поле зренья;
Не встретил ничего – был всюду он один.
И Бог себе возжаждал повторенья –
Так эха голос жаждет средь вершин.
И он пошел по собственному следу
К небытию и тишине слепой.
Он пожелал от них чего и сам не ведал,
Но пустота могла быть лишь собой.
И столь пустой узревши бесконечность,
Всесильный Бог еще печальней стал,
И тишине он плакался на Вечность,
Небытию молился и рыдал...
102
И плотью стали на земле желанья,
И слезы стали звездами сиять.
Бог, как поэт, в восторге созиданья
Сначала должен был перестрадать.
* * *
Вот книга, друг. Возьми ее. И если
Найдешь ты в ней гул радости земной,
Вакханок бесноватое веселье,
Что на холме танцуют под луной,
Богов, что сердце в жертву отдавали,
Гомера голос, Мессалины пыл,
Хоронящей не в саванах печали,
А в пурпуре – всех, кто ее любил –
Отыщешь в ней сердец изнеможенье,
И стоны под железною пятой,
И вставшее из грязи Преступленье,
Что вероломно спорит с Чистотой, –
Приятель! Знай: тебе сказал я много!
Боль в сладости, и сладость в боли пел;
Ведь сердце – чаша; буйной кровью
бога
Я подменить вино в ней захотел.
103
И скачет он, Пегас мой солнцеокий –
Его схватил я, значит, за узду.
И воронье во весь мой путь далекий
Напрасно мне пророчило беду.
И знай, всегда он одноглаз, наш критик,
И евнух – беспорочный моралист.
Страдающее сердце, как хотите,
Не перевесить грузом всей земли!
Лишь тот мечту бездонную оценит,
Кто гущу жизни всю в себя впитал,
Кто падал в грязь, кто видел свет и тени,
Кто искупленья слезы испытал.
АШОТ ГРАШИ
* * *
Закат торжественен недаром,
Он совершает чудеса –
Объятые его пожаром,
Горят окрестные леса.
Как птицы из седых поверий,
Роняют в реку облака
104
Огнем охваченные перья –
И загорается река.
Но солнцу сесть за склоном надо,
И вот, как синий караван,
С горы в село навстречу стаду
Спускается ночной туман.
И слышно, как протяжно блеют
В деревне голоса ягнят,
В горах огни заката тлеют,
И гаснут, и печаль хранят.
1956
...Не помню, с самого ли начала пребывания в лагере или спустя некоторое время
Ольга Всеволодовна занялась переводами.
Мало сказать – занялась: мы все вовлеклись
в этот процесс. От нее я впервые услышала термин «подстрочник» – до тех пор вообще не знала, что можно переводить стихи, не
владея языком. Я. Жердинскайте готовила для
нее подстрочники стихов Ю. Марцинкявичюса, латышки Рута Лодене, Айна Забака и Хелена Целминя – подстрочники латышских
поэтов. Особое место среди них заняла Визма Бельшевица. Не знаю, печатались ли гденибудь эти переводы О. Ивинской. Но у меня
105
до сих пор хранится прекрасное стихотворение В. Бельшевицы в переводе Ольги Всеволодовны.
Из воспоминаний Ниеле Гашкайте-Жемайтене, бывшей заключенной сибирских и мордовских
лагерей, «Возвращаясь в прошлое», журнал «Вильнюс», 1990 год.
ИЗ ЛАТЫШСКОЙ ПОЭЗИИ
ВИЗМА БЕЛЬШЕВИЦА
ПРЕЛЮДИЯ
Что город волнует? Откуда тревоги?
Нет повода к драмам. Спокойно пока.
На улице двое... Как ватные – ноги,
Не в такт по асфальту... С рукою – рука.
На улице двое. Слова без значенья
Петлю за петлею из мелочей вьют.
А город в тревоге. А город в волненье.
На цыпочки даже антенны встают.
Темнеют зрачки городских подворотен,
И каждая дверь расширяет глаза.
И даже каштанов невнятная оторопь
Мне тщится советы свои навязать.
106
«Постой, не спеши. Ведь наш долг –
это радость
Влюбленным весной белоснежной нести,
А если преступишь черту, ту, что рядом, –
Нам в полную силу уже не цвести!»
...Окраины. Зелень молчит молодая.
Но яблоня, эта старуха седая,
Свой опыт в руке узловатой храня,
Старается тоже одернуть меня.
И я эту жесткую руку заботы
Уже на своем ощущаю плече:
«Дитя, осторожнее! Милая, что ты?
Всегда начинается все с мелочей!
Пыльца сорвалась у шмеля с коготка, –
И плод тяжелеет в тычинке цветка.
И горе тому, кто покорно готов
Нести эту тяжесть созревших плодов!
Себя без остатка, начало начал,
Он должен отдать одиноким ночам,
И зимам холодным обречь без отрады...»
...Что яблоня хочет? Что яблоне надо?
Нет повода к драмам. Спокойно пока!
На улице двое. С рукою – рука.
...Помню, как тихими августовскими су-
мерками, едва успел Боря вступить на кузь-
107
мичевскую террасу, я ему прочла предсмертное стихотворение Тагора «Бьют вдали часы».
Считаю, что это было моим настоящим боевым крещением. Едва подавляя слезы умиления, Б.Л. говорил: «Это, Олюша, от Бога у тебя!
Очень хорошо, прекрасно! Ты – настоящий
мастер!» – и не поправил ни единой строки.
В следующем году вышел седьмой том сочинений Р. Тагора, где мое имя – я была счастлива –
чередовалось с его. Мы с ним запомнили это
издание.
ИЗ БЕНГАЛЬСКОЙ ПОЭЗИИ
РАБИНДРАНАТ ТАГОР
БЬЮТ ВДАЛИ ЧАСЫ
Бьют вдали часы, и я почти не слышу
Городского шума за стеной.
Солнце марта выбралось на крыши
Плоские – и вновь передо мной.
К берегу пойти бы по тропинке:
Там, где Ганг трепещет серебром,
Ожидают люди, чтоб корзинки
Им доставил на берег паром.
108
...В смертный час тот край недосягаем:
Крытый рынок как барак стоит;
На торговцев нападают с лаем
Псы, и мух тревожатся рои.
Кувшины, мешки, и перестуки
Всех колес, и крики, как в лесу,
Уронив оглобли, словно руки,
Ждут повозки с грузом на весу.
Щиплют траву буйволы у лавок
Да хвостами отгоняют мух.
Под горчицу нужен весь прилавок –
Вот она рассыпана вокруг.
К пристани пришла рыбачья лодка,
Коршун вьется низко над волной, –
Здесь торговлю начинают ходко,
Не стоит торговец за ценой.
Пристань многолюдна и вместима,
Но людьми затоплена вконец.
Вот на крыше, в солнце нестерпимом
Чинит сети молодой гребец.
А за Гангом – храма купол медный, –
Слепнет взор от солнечной игры.
Вижу лес, толпу крестьянок бедных
В лиловатых тучах мошкары.
В поле, по невидимому краю,
Где идет неведомый ходок,
Вьется поезд... Гулко умирает
109
У меня в груди его гудок.
Вот он путь – оставлен дымным следом,
Что растает в небе, словно звук.
Вот конечный счет твоим победам,
Знамя, ускользнувшее из рук!
Дымный след победы не хранится,
Но, нырнувши памяти на дно,
К прежним дням зачем-то возвратиться
Мысли напоследок суждено...
Полночь.
Лодка. Смутный берег Ганга,
Черный лес и темная вода.
Заплуталась между веток манго
Робкая случайная звезда.
Просыпаюсь.
И к ночному небу
Чей-то голос молодой летит.
Призрак счастья! Был ты или не был?
Лодка скрылась, лес кругом молчит,
Слушает, как будто покоренный
Молодою прелестью земной.
Тишина. Как царскою короной
Эта ночь увенчана луной.
Но теперь уж сон ее нарушен,
И сквозь сеть окраин напролом
Говор утра просится наружу,
Луч зари мелькает за стволом.
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]