Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Земли раскрытое окно. Стихи и проза разных лет
.pdf
тогда еще огромная толпа верующих заполняла
улицу. И хотя разрушение церквей в тот год уже
шло на убыль, решено было ее снести, и для этого организовали сбор подписей жильцов близлежащих домов, якобы она им «мешает». Ходили
по квартирам, запуганные квартиросъемщики
дружно подписывали. Но не бабушка. Она отнюдь не была религиозным человеком, соблюдение обрядов (посещение церкви в праздники,
лампадка перед иконой, которой благословляли
ее и Ивинского, молитвы на ночь) было просто
данью воспитанию, детству, привычкам, всосанным с молоком. Она всегда говорила, что
она «толстовка», действительно, «Евангелие по
Толстому» было ею зачитано до дыр и все исчеркано ее пометками. (А когда я ее спрашивала:
«Но ведь у тебя в аттестате по Закону Божьему
пятерка?», она отвечала цинично: «Просто поп
был влюблен».) Так что отнюдь не «религиозная
настроенность», а просто нежелание уступить
насилию «большевиков» (так они с дедом всегда именовали режим) заставило ее отказаться от
подписи. Что ей и припомнили.
Судили ее в июле 1941 года. Приговорили
к шести годам лагерей. Трудно сейчас понять
ту шизофреническую действительность. Идет
171
война. Немцы вовсю приближаются к Москве.
И здоровые мужики, которым бы рыть окопы
и держать оборону, конвоируют пожилую женщину, запихивают в заквагоны, здоровые мордатые парни охраняют опасных «врагов народа» в зонах... «Особые части НКВД».
Каковы были условия в лагерях военного
времени, в частности в этом Сухобезводном
Горьковской области, можно себе представить.
Цинга, дистрофия, почти поголовная смертность. Бабушка потом рассказывала, что было
и людоедство. От соседки по дому, муж которой
находился также в этом Сухобезводном, мама
узнала, как туда добраться, и, собрав мешки
с хлебом и консервами, решилась ехать, чтобы
любой ценой бабушку спасти.
Ехала она без билета, в солдатских теплушках, где, как она вспоминала потом, солдаты
прятали ее под лавками, закрывали своими сапогами, никто не тронул, ни ее, молоденькую
и хорошенькую, ни ее мешки... Когда она добралась до зоны, выяснилось, что бабушка уже «не
жилец», ее «сактировали» (была такая форма
освобождения полумертвых), и ее можно «по
актировке» вывезти на волю. Обратный путь,
как вспоминала мама, был полным ужасом.
172
Они заночевали в железнодорожной сторожке,
и бабушка, забыв мудрые уроки «выходивших
из голода» людей, набросилась на хлеб и консервы, началась страшная дизентерия, она
слегла и не могла двинуться. Сторожиха варила ей отвар из подорожника, которым ее отпаивали. Но крепкий организм справился, через
неделю они были в Москве. Помню, я безумно
испугалась этого Кощея – кожа да кости, ни одного зуба, редкие седые волосы. Вот фотография бабушки с первого вольного паспорта, его
дали через год, с пропиской, как всегда, была
мучительная эпопея.
М.Н. Ивинская-Костко. Первая фотография с паспорта
после освобождения из лагеря. 1944
173
Поселились в дедушкиной «приконюшенной» комнате. Но – всюду жизнь, в воздухе ощущение конца войны, возможных послаблений...
Сейчас я вам прочту маленький кусочек из своих записных книжек, туманные воспоминания
о том времени, три эпизода.
К сожалению, я мало помню раннее детство, остались в памяти три картинки, стопкадры в немом кинематографе. Лето 1942 года.
Я сижу на крылечке большой красивой дачи
(позднее мама рассказывала, что эту дачу на
станции Отдых предоставило Виноградову
командование военного аэродрома в Быкове),
мама, с неубранной полураспущенной косой,
в летнем платье, срезает в саду цветы. Надо идти
на похороны. «Ирочку не возьмем. Пусть дед
с ней останется». Умер Митин отец.
А подробности смерти своего любимого
Саши, Сашки, она рассказала уже позднее, когда
я выросла. Он прилетел из командировки в Казань, она его встречала, потом, как с ней часто
бывало, написала стихи «на случай»: «Я помню в небе над Быковом / кружащий ночью
самолет...» Что-то такое под Симонова. У него
уже был страшный жар, температура около 40.
Попросил маму: «Принеси мне аспирину и вод-
174
ки». Принял целую пачку аспирина, запил водкой и потерял сознание. Так, не приходя в сознание, он пролежал почти месяц в госпитале
в Жуковском, врачи ломали голову, были консилиумы, менялись диагнозы. Мама, а она его
очень любила, ночевала весь месяц в его палате.
Вдруг однажды утром он проснулся, веселый,
ясные глаза, температура упала. «Я целый месяц
не видела детей, дед замучился с ними, –сказала мама, – ты подожди, я быстро сбегаю на
дачу, повидаю их и вернусь». Она только подошла к двери, как он весело окликнул ее: «Присядь на одну минутку, я на тебя посмотрю». От
Жуковского до Отдыха, где была наша дача,
совсем недалеко, она быстро бежала по заросшей лесной дороге среди сосен, уже подбегала к калитке, когда на велосипеде ее догнал
санитар из больницы: «Ваш муж пять минут
назад скончался».
Вторая картинка. Митя умирает. Он лежит
в кроватке, совсем синий. Я из угла смотрю, как
он перестает дышать. А на стуле сидит мама,
у нее к руке привинчена прозрачная трубка, а второй конец трубки – в Митиной синей
головке. Мужчина в халате что-то подкручивает в этой трубке, и по ней бежит красная
175
жидкость. И вдруг я вижу, что Митя начинает
дышать, что он уже не синий, а розовый и даже
моргает глазами. Это было прямое переливание крови, спасшее ему жизнь. (По семейной
легенде, на поминках по Виноградову, где собралась вся его деревенская родня, маленького
Митю накормили «копченостями из пайка», да
и простудили, видимо, началось отравление,
перешедшее в менингит. Как уж маме удалось
разыскать в эти дни известного нейрохирурга
Рогинского, имя которого она никогда не забывала, привезти его за город, ума не приложу.
С этих пор она и стала донором, чтобы получать донорские карточки, благодаря которым
мы и выжили в войну. Да еще забытую колхозную картошку выкапывала по ночам.)
Третья картинка. Концерт для раненых
в большом зале госпиталя, на той же станции
Отдых. Зал полон, все в бинтах, на костылях, но
веселые, ведь скоро победа. Трехлетний Митя
и я с дедом сидим в первом ряду, мама из-за
занавеса высовывает свое хорошенькое личико, подмигивает нам. Она – главная артистка.
В черном платье, худенькая, выходит на сцену, читает стихи. Это, конечно, Симонов, «С тобой и без тебя». «Огни далекие дрожали, на том,
176
на русском берегу». «Твой звездный плащ из
старой драмы / и хлыст наездницы в руках, /
и твой побег со сцены прямо / ко мне на тонких каблуках». Красиво, зал восторженно хлопает. После перерыва – спектакль, и мы не
можем поверить, что дама в шляпе, падающая
в обморок, с огромным веером, – мама. Это, разумеется, чеховский «Юбилей». Полный триумф,
мы в темноте возвращаемся на нашу дачу, уже
не ту, большую и красивую, с которой нас после смерти Виноградова выселили, а в маленькую пристройку к конюшне, деду дали ее как
общежитие, поскольку он преподает раненым,
безногим «навалидам», как говорит Митя, «сапожное дело». А за стеной по ночам фыркают
лошади, но это не мешает спать.
Вернемся к началу моего повествования,
к знаменательной встрече поэта и редактора
(мама полгода назад наконец устроилась работать по специальности) осенью 1946 года.
Я думаю, что в «девочке из другого круга» он увидел не только усталую русскую красоту, но и «обвинение веку», а может быть,
угадал и ее будущее (героиню романа Д.Ж., как
все помнят, в один прекрасный день арестовывают прямо на улице, она гибнет в лагерях).
177
О.В. Ивинская. 1936
Поэзия ведь на такое способна. Жизнь подтвердила эти предсказания. В разгар их трудного бурного романа осенью в 1949 году маму
арестовали. Тоненькую папку с делом Ольги
Ивинской я прочла в том же 1992 году. Припомнили и отца-белогвардейца, и мать, арестованную за «антисоветскую агитацию и пропаганду», но главной целью ее ареста (что бы ни
говорили недоброжелатели) было, конечно,
собрать досье на Пастернака, все допросы вертелись вокруг него, его «изменнических намерений». Странно, что в приговоре он не фи-
178
Б.Л. Пастернак.
Рисунок художника Леонида Пастернака.
1924
гурирует, сказано обтекаемо: «Клеветала на
патриотически настроенных писателей, превозносила творчество враждебных советской
власти литераторов, слушала «Голос Америки»,
была близка к лицам, подозреваемым в шпионаже». Однако лицо не названо, им мог быть,
179
«Если вы хотите знать, какая она с виду, взгляните
на страницу 190 в «Фаусте», на Маргариту у окна»
(из письма Б. Пастернака сестрам)
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]