Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Земли раскрытое окно. Стихи и проза разных лет
.pdf
Очень нескоро мы получили от Станиславы Ульяновны письмо, что Ивана Васильевича,
а также всех «бывших» забрали. Обвинили
их во вредительстве, в отравлении лошадей.
А в 1937 году – на мамин запрос – получили
ответ (уже из Караганды), что он умер в тюрьме. «От сердечной недостаточности». Знаем мы
эти формулировки...
«ЗОТ».
КАК Я ПОЗНАКОМИЛАСЬ С ШАЛАМОВЫМ
Кажется, в 1931 году, за три года до убийства
Кирова. Это была моя первая работа в журнале,
он назывался «ЗОТ», «За овладение техникой».
Это был довольно странный журнал, ну чтото вроде «Советского цирка». Половина была
посвящена специальным статьям по технике,
а половина – проза, статьи на разные темы,
даже стихи. Я тогда очень хотела печататься
и бралась за любые очерки. Главным редактором был Волков-Ланит, красавец, собиратель
пластинок, ценитель дорогого вина, большой,
вальяжный, лев такой... И поэзию он знал, особенно любил Маяковского. Он жил в роскошной старомодной квартире, я у него была два
121
или три раза. Была вместе с Варламом, который
был его заместителем. Шаламов тогда только
что вернулся из своей первой отсидки, и Волков поселил его в своей квартире. Но Шаламов
никогда о своем первом аресте в ту пору мне не
рассказывал. Конечно, с первого взгляда Шаламов мне очень понравился, поразил даже – он
ведь был совсем молодой, ему было лет 25, вы
даже не можете себе представить, каким он был
тогда. В хорошем сером костюме. Стройный,
высокий, с прозрачными голубыми глазами,
с красивыми зубами. Волосы, густые, черные,
прямые, падали на лоб, он их все время откидывал назад рукой, такой был навязчивый жест...
И руки его меня поразили – длинные элегантные пальцы, как у пианиста, а через двадцать
пять лет я смотрела на эти руки с ужасом – что
можно сделать с человеком!
Короче говоря, Шаламов стал меня опекать и, чего греха таить, начал бурно за мной
ухаживать. Но я его боялась. Его настойчивость, даже злость! Чуть что не по нем – рвет
и мечет! Хрустит пальцами, глаза злые, я не
зову к себе (я ведь с мамой и дедом жила), является в 12 ночи на Потаповский, я не открываю, боюсь, он звонит в звонок как бешеный,
122
мама открывает, говорит: поздно, он, не простившись, с раздражением сбегает вниз. Даже
мама его боялась. Его резкие движения, даже
его сила – он хотел меня своей власти подчинить – были мне неприятны, и никакого романа у нас не было. Что было, то было, а чего не
было, того не было. Он чувствовал мое противодействие. Один раз он мне руку поцеловал,
я в ответ написала стихи:
Поцелуй ваш какой-то тревожный,
Брошенный мне в ладонь,
Стало почти невозможно
Смыть никакой водой...
Мы все тогда переписывались стихами,
время было такое, стихами жили. Он мне тоже
писал, довольно много, не знаю, где они теперь.
Но я была глухой к его стихам – мне казалось,
что это плохо переваренный Пастернак и Гумилев; например, такое стихотворение «Ориноко», типичная гумилевщина:
Если чувствуешь себя ты одиноко,
Если ты обижена судьбой,
Приезжай ко мне на Ориноко,
Ты меня порадуешь собой...
123
И целая романтическая история, типа бал-
лады, в конце возлюбленная убивает героя:
Значит, это тоже преступленье
На руках любимой умирать...
Я ему прямо говорила, что это все вторичное, не его. После своих мытарств он очень изменился, его стихи очистились от какого-то
вредного наноса, он стал самим собой, избавился от влияний. А тогда он меня просто донимал чтением Пастернака, особенно когда мы
с ним вдвоем гуляли. Он молился на Пастернака, всего знал наизусть, у него вообще была потрясающая память. Гуляли мы с ним мало, один
или два раза ездили на какие-то старые кладбища. Обычно он приходил ко мне, сидел в маленькой комнате на продавленной кушетке,
и начинался молчаливый спор, но так мы ни до
чего и не договорились. Курил много. Я придумала, что есть кто-то третий, что он всегда стоит за дверью во время наших свиданий, что онто и есть – главный. Написала: «Он придет, он
по-новому сердце предскажет», и Варлам взял
эту строчку эпиграфом к какому-то своему стихотворению.
124
Один раз мы были у Волкова-Ланита, пили
вино из длинных хрустальных рюмочек – тогда много не пили, – горела настольная лампа,
Ланит менял пластинки... И Варлам прочел короткий, четыре странички, рассказ, назывался, кажется, «Муха». Очень странный рассказ
об одиночестве, как можно даже муху оценить
и возненавидеть другого человека, который
около тебя... Может, это и не его рассказ был, но
читал он как свой собственный. Как урок нам.
Оба они мне очень помогали. По командировкам, подписанным Шаламовым, я ездила
на фабрики, писала, например, очерк о кондитерах «Рождение косолапого мишки». А когда
я захотела поехать к маме в Алма-Ату, они выписали мне командировку, чтобы я написала о казахской степи, о строящемся канале...
И аванс выдали, но я никуда в степь поехать не
смогла, потому что очень серьезно там заболела. За это время Варлам женился, у него уже,
кажется, дочь родилась, когда мы вернулись.
Причем в редакции сплетничали, что он так
обожал свою жену, что лез по какой-то трубе, чтобы только взглянуть на нее в окно роддома. Тогда же к роженицам не пускали. Скоро
его арестовали, в 1937 году... Жена писала ему,
125
ждала, но, видимо, что-то сломалось у них, потому что весной 1956 года, когда он еще не был
реабилитирован, но уже уехал с Колымы, он
написал мне в Москву (а я тоже уже вернулась
и снова была с Борей), что его посещения вызывают тревогу у родных и он предпочитает
их не беспокоить... Люди тогда еще очень боялись, да и чувство угасло–столько лет! Но ко
мне он пришел, сбросил рюкзак, бросился меня
целовать. Я ахнула, конечно, ведь когда оттуда
приходят, все чувства, кроме радости, отступают. Я все ему рассказала про наши отношения
с Борей, и он стал приезжать в Измалково по
субботам, два-три раза был на даче у Б.Л., которого по-прежнему боготворил. Его появление
было чудом какого-то воскрешения, нельзя
и вообразить, из какой смертной ямы он выкарабкался, и он тогда горел, светился даже этим
огнем пережитого, страшный опыт его горел
внутри него. Но потом, мне кажется, года через
два, он сломался. Болезнь стала прогрессировать, характер становился все тяжелее, мы уже
не общались.
И. Емельянова
ДРУГАЯ ДРАМА*
Русская семья в водовороте истории
Но сейчас идет другая драма...
(«Гамлет» Б. Пастернак)
Я не буду рассказывать о романе Ольги Ивинской и Бориса Пастернака, эта история слишком хорошо известна, стала мифом, сюжетом
разных книг и фильмов. В этом и прошлом
году о ней вспоминали особенно часто, так как
прошли разные юбилеи – в Милане в ноябре
2007 года была конференция, организованная
Карло Фельтринелли, сыном издателя, посвященная 50-летию выхода в свет романа «Доктор Живаго», в ноябре 2008 года отмечалась
также 50-летняя годовщина известных «нобелевских событий». Лично я поехала в эти дни
в Грузию, где выступала в академии Шота Руставели с докладом «Пастернак и Грузия», хотелось
вспомнить эти страшные дни с друзьями – все
*Выступление Ирины Емельяновой
в Доме-музее Цветаевой 2 сентября 2009 года.
127
знают, что значила Грузия в жизни поэта, где до
сих пор чтят его имя, от водителя маршрутки до
академика с благодарностью вспоминают о его
помощи грузинским друзьям в годы террора.
Довольно редкий случай, когда любовь поэта
и страны взаимна. Не знаю, можно ли такое сказать о нем и о России.
Пастернак встретил Ольгу Ивинскую в редакции журнала «Новый мир» осенью 1946 года,
где без конца тянули с решением о публикации
отрывков из первой части романа, в результате отвергнутого малодушным Симоновым по
указанию сверху. Надо вспомнить, что это было
за время. Только что отгремело ждановское
постановление о Зощенко и Ахматовой, начинался новый виток идеологических репрессий,
к Пастернаку было приковано внимание партийных верхов, от него требовалось покаяние,
одним словом, «страсти вокруг Пастернака»
накалились – об этой удушающей атмосфере
можно прочитать в замечательной книге Наташи Громовой, которая присутствует на нашем
вечере, «Распад» – сборнике прокомментированных ею документов, дневников, газетных
сообщений, писем. Как быстро сдавались и старались уйти в тень обожатели Пастернака, кри-
128
тики и друзья, несли жалкий покаянный лепет,
каким одиноким оказался он в это время и в семье. «Странно потускнели и обесцветились друзья, – писал он в романе «Доктор Живаго», – ни
у кого не осталось своего мира, своего мнения.
По-видимому, он раньше их переоценивал».
Это о друзьях, которым когда-то (1930-й год)
казались «малы / мои славословья, мои похвалы». Осенью 1946 года он оказался трагически одинок, и его слова, сказанные в редакции
в знаменательный день знакомства с Ивинской:
«Как странно, что у меня еще остались поклонницы!» – были не только учтивой благодарностью новой знакомой, но и дышали подлинной
горечью.
Мама была не просто страстной поклонницей его поэзии («Разбудите меня ночью... С любого места, любое стихотворение!»), не только
привлекательной, несмотря на все пережитое,
молодой женщиной, но прежде всего – единомышленницей, ненавидящей режим, готовой
и словом, да и делом, поддержать его в одиноком противостоянии. По ней, по всей нашей семье, да и почти по всему роду проехало «красное
колесо», размозжив судьбы этих по-разному
ярких красивых людей, в сущности сведя на нет
129
Ивинскую линию. Судьба ее семьи символична,
поэтому я буду говорить о ней как о воплощении судеб очень многих в России. Конечно, это
будет рассказ об утратах. Ибо, как замечательно
сформулировал Б.Л. в «Спекторском»: история
не в том, что мы носили, / а в том, как нас пускали нагишом.
Пастернак был «ранен женской долей...»,
Это написано в тридцатом году, и, скорее всего,
под трагической женской долей здесь имеется
в виду поруганная девичья честь, соблазнение
гимназистки немолодым кузеном, ТверскиеЯмские с «девочками», разжигавшие революционный пыл Паши Антипова, одним словом,
женские страдания в духе Настасьи Филипповны или Сонечки Мармеладовой. Пастернак
не предвидел тогда, какой может стать «женская доля», например, в колымских лагерях.
А в 1946 году он это уже знал. Он знал, что «сейчас идет другая драма», когда «и дети – дети,
и страхи – страшны. Вот в чем разница». Время
блоковских метафор прошло. «Красное колесо»
пострашнее лихачей с «девочками». И в маме он
увидел жертву именно нового, советского времени: «Обвинение веку можно было вынести
от ее имени. Согласитесь, что это не безделица,
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]