Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Земли раскрытое окно. Стихи и проза разных лет
.pdf
Борис Пастернак. Конец 40-х годов
например, мой учитель английского языка, наш
знакомый Сергей Николаевич, арестованный
в это же время как австралийский шпион, с ним
у нее была даже очная ставка. Видимо, с «делом
Пастернака» не решили, собирали материал. Не
успели? Или рука не поднялась? Это до сих пор
остается загадкой.
Когда 6 октября 1949 года ее увезли на Лубянку, решалась и наша судьба, двух маленьких
181
Ольга Ивинская. Конец 30-х годов
детей, официально оставшихся сиротами. Мы
знали, что таких малышей забирали в детский
дом. Я хочу привести одну страницу из своего
дневника, вспомнить эту ночь.
182
Из дневника
Париж, 2008 год (январь)
Смотрела вчера передачу по ТВ – наша французская «histoire», о фотографиях расстрелянных «врагов народа», которые разыскивает по
России коллекционер и фотограф Дэвид Кинг,
бродит по московским и сибирским улицам,
встречает детей этих «врагов», они показывают
альбомы, у кого чудом уцелели – с вырезанными лицами родителей (из страха), рассказывают о своей судьбе. Много фотокарточек из
«дел». Невозможно забыть эти лица, особенно
детские. Конечно, была и Геля Маркизова, жена
Марата Чешкова, дочь расстрелянного секретаря партии Бурятии, кадры, где она, пятилетняя,
вручает Сталину букет, он ей – часы, уже стали
историей. Потом интервью с Гелей, давно записанное (фильм 2004 года), ведь она уже два
года как умерла, повествование о ее горькой
жизни. (Помню, она рассказывала, что на этих
часах было выгравировано: «Геле от отца народов».) Со Сталина, которого обнимает бурятская девочка, сделали сотни снимков и скульптур, около двух тысяч. В 1937 отца Гели и всю
бурятскую верхушку расстреляли, скульптуры
183
уничтожили, а скульптору дали 18 лет лагерей. Но фотографии и знаменитые часы оставались в семье. Геля собственными глазами
видела в деле отца запрос из НКВД, что делать
с часами и фотографиями, на нем резолюция
Берии «Уничтожить, а семью репрессировать».
Погибла ее мать, сама она – в детдоме. Немногие выжившие бывшие «дети», ЧСИРы, уже старики, рассказывали о том, в какие отдаленные
детские дома их определяли, как тяжело им там
жилось, многие убегали, бродяжничали, как
всю жизнь они пытались узнать, кто же их родители. Ведь им меняли имена и фамилии, давали первое, что приходило в голову – Кузнецов,
Петров... Их фотографировали, как преступников, в профиль и анфас, даже двухлетних, брали отпечатки пальчиков, внизу фото – подпись
«ЧСИР», член семьи изменника родине... Испуганные мордочки, глазки, которые не забудешь,
с ужасом смотрят в объектив. Бриты наголо,
ушки торчат... «Отчего бедно дите?» Кажется,
это русский человек когда-то спросил? И ведь
показывали только тех, кто выжил, кто надеялся выжить, а те, которых не фотографировали,
не вносили в реестр, где они? Помню, в начале
перестройки нас оглушили голоса этих муче-
184
Ирина, Дмитрий и Д.И. Костко. 1951 год. Фотография послана
в лагерь в Мордовию, где отбывала заключение
Ольга Ивинская (1949–1953)
ников, и «Огонек», и «Литгазета», да даже «Вечерняя Москва» печатали их бесхитростные
рассказы. Тех, кого не «считали», не регистрировали, ссылаемых безответных крестьян, которых просто в обнимку со старым самоваром
(не всегда разрешали!), с крынками и котомками, сваливали в сани. «Холодно было, – писала
одна женщина, уцелевшая, – а с Вари, ей два годика было, сняли валенки, она через три дня померла в дороге».
185
И ведь с нами могло такое же случиться. Как
сумела нас отстоять бабушка в ту ночь шестого
октября 1949 года, когда маму арестовали и мы
остались на руках стариков?
Мы с Митей не спали, лежали в темноте
и все прислушивались к разговору за перегородкой. Семенов, Киселев, Волков, майоры
НКВД (может, это и не настоящие их фамилии, но в протоколе обыска фигурируют именно они) до глубокой ночи убеждали ее отдать нас в детский дом. Помню фразу: «На что
будете содержать детей?» Бабушка устало повторяла, что она пойдет работать, что она уже
договорилась в соседнем магазине, ее берут
кассиршей. Но мы, маленькие, надеялись не на
нее (во всяком случае, я, мне было уже 10 лет,
и я многое понимала), мы верили, что Б.Л. нас
не оставит. А «кассирша» – это так, чтобы «они»
поверили, что у нас будут «трудовые доходы».
И часа в 4 утра капитан Коптелов «отобрал
обязательство» (так в протоколе) у гражданки
М.Н. Костко в том, что она берет нас под опеку
и «обязывается воспитывать на своей жилплощади в соответствии с советскими законами». Но я в своих надеждах не ошиблась.
Б.Л. не оставил нас. Скольких он спасал, как
186
Таким был апрель 1947 года
187
каторжный трудясь над переводами, добывая деньги, сам вися на волоске в те страшные годы, сколько людей обязаны ему просто
жизнью! (Аля хотя бы. Она этого не забывала
никогда.) А его письмо 1952-го года, написанное сразу после инфаркта, в коридоре боткинской больницы, неровным почерком, с указанием, где и как достать для нас немного денег,
до конца жизни останется для меня примером
христианского подвига в век «изрытых оспой
Калигул».
По счастью, пророчество о судьбе героини романа сбылось не полностью, мама вернулась, близость с Б.Л. продолжалась до его
смерти, еще 7 лет, бурных, трудных, но счастливых.
Под конец вспомню такой эпизод. Когдато нас с ней, арестованных уже после смерти
Б.Л., долго мытарили по разным пересылкам
необъятной родины, из Москвы в Тайшет (Сибирь), оттуда через Казань – в Мордовию, кажется, это был 14-й лагпункт, еще не наша
конечная цель, но уже близко. Мы стоим с мешками, в бушлатах, в платках, около вахты, «принимает этап» начальник «подразделения» Юрков, красивый полнолицый мордвин. Там самая
188
Через старый пруд был перекинут мостик, по нему
в любую погоду спешил Б.Л. в избушку Ольги
распространенная фамилия была Юрков, чуть
ли не через одного. Он открывает наши «дела» –
имя, инициалы полностью... И вдруг оживляется: «Ого, Ивинская пожаловала! Не понравилось
на воле? Обратно захотела?» Мама оцепенела.
Оказывается, в 1953 году, она освобождалась
именно из этой зоны, и освобождал ее этот Юрков. И она как-то медленно, чуть ли не по слогам,
произнесла: «Господи! Я целую жизнь прожила,
а вы все здесь...»
В каком-то своем стихотворении (а у нее
их много) мама (несколько выспренно) пи-
189
Ольга Ивинская.
Фото из следственного дела. Лубянка.
1960
сала: «Отпущены были минуты, / раздвинуты
стали – в века». А в другом – более скромно:
«А может, я лишь почва для романа?»
Почва, перегной, торф – эта метафора нередко встречается у Пастернака. В знаменитом
стихотворении, посвященном Цветаевой, он
пишет о поэте: «Он двинется, курясь, из прорв /
судеб, расплющенных в лепеху, / и люди скажут,
как про торф, / горит такого-то эпоха...» Расплющены в лепеху, раздавлены «красным колесом» судьбы множества семей в России. Из тор-
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]