Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Земли раскрытое окно. Стихи и проза разных лет
.pdf
историю в духе того времени. Он часто болел.
Любимые ученики его навещали. И один раз,
вместо яблок и киселя, они принесли любимому учителю большой фотографический портрет Сталина. Пришлось повесить. Но 16 октября 41-го года, когда немцы подошли к Москве
и она вся дымилась от сжигавшихся партийных
архивов, ленинских сочинений и партбилетов,
пришел дедов звездный час: он разорвал и сжег
на газовой плите ненавистный портрет. В эвакуацию ехать отказался: «Немцы тоже люди.
Я деточек вынесу, никто нас не тронет». Во время войны, когда мама осталась одна с двумя маленькими ребятами на руках, совершенно без
средств, он устроился в дом инвалидов – преподавать «сапожное дело» раненым, за маленькую зарплату и комнату рядом с конюшней на
станции Отдых, где мы и поселились. На обороте фотографии «Сапожной мастерской» каллиграфическим «семинарским» почерком деда
написано: «Инвалид второй группы Николаевский, контуженный, глухонемой, и инструктор
сапожного дела Дмитрий Иванович Костко».
Этот Николаевский из обрезков кожи сшил
мне портфель, с которым я пошла в первый
класс, а другой «навалид», как говорил малень-
161
кий Митя, Василий Васильевич, смастерил мне
огромные наручные часы (ни у кого в классе не
было!) из каких-то старых неработающих деталей. Но они шли!
Дед не выдержал очередного удара – маминого ареста в 1949 году. Не дождался ее возвращения, не дождался смерти «мучителя», умер
от больного сердца, оно не выдержало, в январе 1952 года. А Б.Л. писал в письме бабушке из
коридора боткинской больницы осенью этого же года: «Разумеется, параллель с покойным
Дмитрем Ивановичем все время стояла передо
мной. И не пугала»..
Поселившись на Потаповском (переехали туда в 1929 году), Ольга, которая уже давно
живет только стихами, поступает на Высшие
литературные курсы. Их много раз преобразовывают – в редакционный институт, потом
в факультет журналистики МГУ. Теперь на Потаповском собирается студенческая компания, как вспоминала бабушка, «ночи напролет
завывавшая стихи». Крайний слева молодой
поэт с «есенинской» шевелюрой – Николай
Холмин, первая мамина любовь. Мне неизвестно, оставил ли он след в поэзии, но в ее
просвещении – огромный. Он зачитывал
162
В 1929 году она поступает на Литкурсы, переименованные
впоследствии в РИИН. Новые дружбы, первая любовь...
ее Пастернаком. На вокзале, когда уезжали
в Алма-Ату, сунул в дорогу «Детство Люверс».
Завороженная, она пыталась сочинять чтото в ответ: «Облака пастернаковской прозы...»
Известно, какими триумфальными были выступления Пастернака в начале 30-х годов,
когда зал подсказывал ему забытые строчки,
молодежь разрывала на клочки оброненный
им платок (мама рассказывала, что ей однажды удалось ухватить маленький кусочек). Он
163
Юные годы Ольги прошли под Москвой,
в Серебряном Бору
был божеством, кумиром ее поколения. Среди книг, которые я подарила моему дорогому дому-музею, есть однотомник Пастернака,
буквально зачитанный до дыр, до желтых пятен, замусоленный – «Стихотворения в одном
томе», издание 1933 года; видно, мама с ним
спала, обедала, ездила в трамвае. Загнутые углы
страниц, трогательные восклицательные знаки на полях, смешные пометки типа: «Только
ты так можешь!», «Кто может еще так сказать?»
и прочее... Вот такие были читатели. Причем
на «ты», как к Богу.
164
Люся Ивинская на лекции. Рисунок соученика
В предвоенные годы она два раза выходит
замуж, оба брака трагически обрываются. Их
нельзя назвать удачными – это был классический «мезальянс». Первый муж – Емельянов,
мой отец, из крестьянской семьи из-под Ачинска, второй – Виноградов, отец брата – из де-
165
Иван Васильевич Емельянов, первый муж Ольги.
В начале 30-х годов — директор
школы рабочей молодежи.
В 1939 году кончает с собой
ревни Светлые Ключи Владимирской области.
Б.Л. Пастернак, которому она поведала о своих
семейных трагедиях, видел в их судьбе «знамение времени» (его слова). Можно только
догадываться (он не оставил дневников), что
к самоубийству Емельянова привела не только
166
Александр Петрович Виноградов, второй муж Ольги,
отец ее сына Дмитрия. В конце 30-х годов — редактор
журнала «Самолет», где она работает.
В 1942 году умирает у нее на руках
личная драма (мама хотела уйти от него и забрать ребенка), но и разлад со временем, который ему, коммунисту-идеалисту, видимо, дорого стоил. А Виноградов гибнет в начале войны.
Вот фотография 1943 года, дед-инструктор
«сапожного дела», измученная женщина, мама
167
Война. Д.И. Костко, Ольга Ивинская с дочерью Ириной.
Фотография послана в лагерь Марии Николаевне
в Сухобезводное (провела там 3 года)
(а ей всего 30 лет!) – донор, иначе было не выжить. На обороте этой чудом сохранившейся
фотографии надпись: «Дорогой бабушке, маме,
жене от любящих ее детей и мужа». Фотография
была послана бабушке в лагерь, в Сухобезводное, где она тогда находилась.
Бабушку, независимую красавицу Марусю,
арестовали 28 января 1941 года. Ночью, как
это всегда происходило, за ней пришли работники НКВД и после обыска увезли на Лубянку.
168
В 1992 году, когда, благодаря Ельцину и тогдашнему министру КГБ Бакатину архивы стали открыты и доступны, я пришла туда и прочитала
мамино дело 1949 года, наше общее с ней –
1960-го, провела там три дня, а уж на чтение
дела Марии Николаевны Костко 1941 года просто не хватило душевных сил, хотя я его и заказала. Чтение таких дел – нелегкий душевный
труд. Однако сохранились черновики маминых
жалоб в прокуратуру, их много (они все кончаются трогательным лепетом: «Дорогой товарищ прокурор, отпустите мою бедную маму
домой...»), по ним можно восстановить, в чем
же обвинялась несчастная Маруся. Обвинений
(подтвержденных свидетелями) три: 1) критиковала фильм «Ленин в Октябре»; 2) в компании рассказала анекдот («Как вы относитесь
к советской власти? Как к своей жене – немного люблю, немного боюсь, немного хочу
другую».); 3) проявляла религиозную настроенность, противилась генеральному плану реконструкции Москвы. Третий пункт заслуживает
особого разговора.
На углу Потаповского переулка и Покровки
(в то время называлась улицей Чернышевского), там, где теперь чахлый сквер, до 1936 года
169
Церковь Успения Богородицы
на углу Потаповского переулка и Покровки
стояла церковь Успения Богоматери, изумительной красоты, «нарышкинское барокко»,
творение зодчего Петрушки Потапова (в его
честь, снеся церковь, переименовали Успенский
переулок). Таких очень мало было в Москве,
настоящий шедевр. Она действительно «мешала дорожному движению», ее приделы выходили на проезжую часть, а по улице уже шли трамваи. На Пасху, да и в дни торжественных служб,
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]