Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Великая легкость. Очерки культурного движения
.pdf
рю на ее ногу в пропыленной траве. И вспоминаю удивительно
точные и при этом почему-то глубоко поэтичные слова молитвы «Вопль к Богоматери»: «Ты одна знаешь всю высоту радости, весь гнет горя». Когда вопишь к Богоматери, полезно промерить свои обретения и потери ее праздником и ее горем —
чтобы понять, что никогда в жизни ты не держал в руках Бога,
и кто бы ни уходил от тебя — это не Бог уходил.
Теперь смотрю на ее синий плащ и резкие вспышки ответного синего в предгрозовом небе Тициана, готовом разорваться,
как храмовая завеса, под тяжестью темного, уже сокрывающегося, лица, любимого ими: Марией, святым и апостолом. Пока
вверху готовится доселе никому не очевидное торжество, внизу, на уровне наших взглядов, трое выдерживают гнет горя, и
мы мечемся, чью ношу скорей разделить. Смиренной, но твердой, как накренившаяся гора, Марии? Отчаянному, в последнем
припадке вдруг осознанного сиротства обнявшему хотя бы деревянное основание креста Доминику? Ошеломленному, но уже
предчувствующему восторг неизъяснимой победы Иоанну,
смешному и неповоротливому в своих земных покровах, вздымающему взгляд и руки навстречу небесной грозе?
Три возраста горя, три степени последования. Пожалуй,
младше всех в этой сцене Доминик. Им и просится быть, это
с ним мы плачем, обнимая чей-то крест, но на самом деле —
о себе, оставленных.
Даная рядом, за перегородкой, но что такое глупая «Даная»
перед лицом тициановского же «Благовещения»? Опять это
странное сочетание небесного и человеческого переживания:
пока вверху обжегшиеся стремительно ниспадающим светом
ангелы разлетаются прочь с дороги Духа, Мария-Дева всего
только и сделала, что чуть откинула покрывало с лица. Совершавшееся незримо благодаря Тициану слепит и жарит. В соседнем зале золотой дождь застыл бирюльками на потолке, амур
едва ли не сосет в хладнокровии пальчик.
Напротив Данаи — «Красавица», и не могу отделаться от
ехидного Бродского, чьи рождественские, циклично возвра-
4. ВЕРА: ПОВСЕДНЕВНОСТЬ
221
222
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
щающиеся в СобрСоч гимны тоже вспоминаю весь день: «красавицыны бели». Вот перед нами поистине «то, что искал, а не
новые дивные дивы», хотя красавица широкорукавна, сочна и
медоволоса. Но, как и Даная, только объект. Женщина, выключенная из истории. Лишенная выбора: принять участие —
не принять? Пока Даная валяется, Мария действует в сердце
своем.
На балюстраде с прерафаэлитами много парочек и комментариев в духе: «она же левша у него, погляди!» и «женщина,
если красива, должна еще была быть толстой» и «слишком живая для мертвой!». Но я как-то сразу понимаю: Офелия Милле
только готовится утонуть. Живые глаза — как живые цветы. Гид
рассказывает, что позировавшая художнику златовласка —
«была замужем за одним, потом за другим художником, сама увлеклась рисованием...» — замерзла в ванне, позируя, и скоро
трагически умерла. На соседних ярлыках написано, что золотовласку при жизни сравнивал с Беатриче художник, носивший
имя бессмертно влюбленного Данте.
Тут вновь меня ловит одна картина — напротив «Офелии»
«Омовение ног» Мэдокса Брауна: Христос омывает ноги смятенному бородатому Петру, оба — крепкие мужики с рабочими
руками, одиннадцать апостолов застыли по верхнему краю картины, как постаревшие от дум херувимы.
Данаи на мелких и почти квадратных картинках прерафаэлитов прозрачневеют: учатся символизировать. Такой женщине можно поклоняться, если она пообещает рано умереть, как
златовласка Офелия. Я примеряю на себя пышные образы зеленоглазой «Монны Помоны», конфетно-прибранной «Блаженной девы», принцессы-чернавки, утонувшей в объятиях святого Георгия. Наконец нахожу рисунок златовласки — Элизабет
Сиддал изобразила леди, прикрепляющую знамя к копью возлюбленного рыцаря.
Судя по ее биографии, она тоже знала, что значит — послужить, хотя ее богом было только уводящее в глубину витража
искусство.
Соловок-соловок
1
«Соловок-соловок, я тебя съем», — крутилось в голове, пока
группа людей, с которыми мы прокатились по Карелии, отбывала на материк вместе с устроенной прямо внутри корабля
лавкой самых здесь ходовых туристических товаров: шерстяных шапок с наушниками и подвязочками и утепленных финских курток. Ассортимент не обманул: на следующий день было
объявлено штормовое предупреждение, и я поняла, что и
вправду на острове, когда в экскурсионном бюро свернули выходы не только в море, но и на знаменитые озерные каналы,
мою новую группу, ожидавшуюся назавтра, не выпустили из Рабочеостровска, а я, в двух свитерах, куртке, осенних сапогах
(один все-таки протек), дождевике для дополнительной защиты от ветра, в шерстяном платке на голову и с сожалениями о
не захваченных из дома перчатках, побрела мимо несдуваемых
соловецких валунов и коров греться в музей ГУЛАГа.
Очень скоро, однако, почувствовалось, что на Соловках накруток комфорта не требуется. Наоборот, особое гостеприимство Большого Соловецкого острова увиделось как раз в возможности, закулёмившись в четыре слоя последней теплой одежды, вывалиться с порога в морской ветер и нестись за травяной
волной, густо и высоко бегущей над каменистой землей. Только
так можно пережить со всех сторон стесненную, но потому так
скоро и скапливаемую внутри соловецкую свободу. С виду плоский, островной пейзаж пронзают незримые вертикали, и люди,
о которых во первых строках рассказывает гид в монастыре,
представляются буквально столпами, унесшимися главами в облака. Роковой и, по обывательскому разумению, ненужный в
слепой тюремной камере дар долгожительства, употребленный
безвинно заключенным последним кошевым атаманом разогнанной Запорожской Сечи на стяжание дара молитвы, — и драгоценные жертвования монастырю Ивана Грозного, так
1
Записано в Фейсбуке 3 июля 2014 года.
4. ВЕРА: ПОВСЕДНЕВНОСТЬ
223
224
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
и не связавшие игумена Филиппа обязанностью благословить
опричнину и царский разор. Предельная обреченность, открывающая свободу последнего выбора, — это не только про подвиги, но и про каждодневные хлопоты на Соловках, где нет переходных резерваций между ясностью и непогодой, выживанием
и гибелью, благом и злоумышлением, и приходится поминутно
решать, к добру или к худу направить жизнь.
Старожилов Соловецкого острова из многих чудотворств
святого места до сих пор особенно вдохновляют достижения
монастырского хозяйства. Была, значит, у монастыря такая
философия, при которой и всё прочее у него было, рассуждает бравый гид, тридцать лет проработавший рубщиком беломорских водорослей, а потом пришли мы с другой философией, и ничего не стало. Впрочем, о девяностом годе, когда водорослевый промысел на островах пришлось окончательно
свернуть — закрыли и местный заводик по производству агара, снабжавший работой население, начиная с детей, сдававших морские побеги за карманный гонорар, — гид припоминает с еще большей иронией, чем о советской идеологии. И когда в разбредшейся группе кто-то поднимает неизменно волнующую туристов тему мздоимства монастыря, получающего-таки доход с теперь уже совсем невеликого хозяйства, гид срывается на горячий афоризм о власти, которая кормится, не
трудясь.
Тут старцы душу спасали в страданиях, увещевал он женщину, разнервничавшуюся под дождем: она как будто не знала, что
в соловецкое лето не стоит покидать укрывище без прочной
обуви и непромокаемого плаща. Рубщик водорослей, впрочем,
тоже сплоховал, будто тут и не жил: разомлев на утреннем солнце, оделся полегче и теперь мок вместе со всей группой понаехавших. У меня тоже случалось: когда распогодилось, присела
на скамеечку погреться, а через пару минут по куртке загремели мелкие градины.
Морские прогулки до островов архипелага видятся летним
шиком из офиса московского туроператора, но в реальности
на остров Муксалма мы выплываем в мокрой лодке, потому что
под нами море, а сверху дождь, и кусок брезента, на полдороге
выданный смягчившимся гидом и поддерживаемый нами по
очереди, протекает прямо в рукава. Это что — вот администратор гостиницы рассказала, как когда-то постучались к ним незапланированные визитеры, а по случаю проливных дождей судоходство перекрыли, коттеджи были и так переполнены, и гости с менеджерами доедали последние пельмени из гостиничных припасов. Но: «Мы с Кузовов», — уточнили новоприбывшие, и их сразу пустили. Оказалось, ясным еще утром их доставили на острова Кузова, а вернуться за ними уже не смогли. Туристок ожидали сутки в заливаемых палатках; Кузова знамениты следами первобытной культуры, и застрявшие гости, рассказывают, продалбливали трещины в скалистых возвышенностях, чтобы слить избыток вод.
От обещанного костра на берегу гонят — мыть только что
выловленные мидии в морской воде, которая теперь уже кажется теплой. Мидии промышлять запрещается, но дозволено проводить дегустации: бравый гид объясняет, что турист решением чиновников включен в экологическую цепочку острова. Ктото из группы, сфотографировав приготовленного моллюска на
ладони, просит гида немедленно эту гадость забрать. «Помни
мою доброту», — скоренько откликается гид, зажевывая покрошенной в салат водорослью фукус.
На острове широко распространена жареная соловецкая селедка и треска. Но курортного изобилия морепродуктов нет, о
чем не преминул затеять диспут раздосадованный турист из
Подмосковья, выбрав для этой темы непосредственно момент
завершения экскурсии по музею лагерной эпохи на Соловках.
Видимо, вдохновился видениями крупных рыбин, которые заключенные в пропагандистской киношке 20-х годов, венчающей экспозицию, едва втаскивали на весы. Рыбу повыловили,
спокойно пояснял смотритель музея. В лагерный период повырубали и лес — сейчас об островных зарослях гиды отзываются
как о «молодых», «третьего поколения».
4. ВЕРА: ПОВСЕДНЕВНОСТЬ
225
226
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
Зато, рассказывают, совсем недавно на острова пришло первое поколение лосей — пара-тройка, — а уже так хорошо размножились.
Знамениты острова и белухами, к которым в тихую погоду
возят на Белужий мыс, где киты выгуливают детенышей: в первый год фиолетовых, во второй асфальтно-серых, трехлетки
уже белые. Шторм распугал китов, и свою белуху я встретила в
сувенирном магазине: глиняные свистульки, имитирующие обтекаемый силуэт кита, оказались самым ходовым товаром, при
мне две подружки закупили целый выводок. Хорошо идут, по
словам продавцов, деревянные магниты-селедки и магниты с
портретами гнуса.
К главной достопримечательности островов — соловецкому кремлю-монастырю — приглядываешься быстро и скоро перестаешь воспринимать как музейную ценность. Монастырь
сейчас в строительных лесах, как и главная, о двадцати двух
главах, церковь комплекса деревянного зодчества в Кижи. Но
здесь, на Соловках, это не мешает виду. Свежие срубы построек, поколотый кирпич, перегородки и леса — так и должно
быть в месте, когда-то расцветшем в самодостаточное островное государство. Вот только иногда слышимые матерки рабочих напоминают, что движуха вокруг — эхо былой монастырской мощи. Любительница круглых площадей, я и в монастырском дворе нашла похожее пространство, куда смотрят настенные солнечные часы, выглядывают церковная лавка, местная
булочная и двери старинных печей, когда-то, благодаря специальным тепловым ходам в стенах, отапливавших монастырские залы. В булочной местный квас, пирожки с рыбой и брусникой и архангельский мармелад из водорослевого агара.
Экскурсионные группы перемещаются циклично, как тени
солнечных часов. Колокола, временно вывешенные во дворе,
молчат. В белой трапезной, украшенной разве что центральным опорным столпом, собираются на соборование. На Соловках в июне весна, и на монастырской клумбе отцветают
тюльпаны.
Энергоемкая северная размеренность — и островная расслабленность. Огородик за забором — и вольно разлегшееся
под монастырскими, в рыжих лишайных подпалинах стенами
пестрое стадо коров. Соловецкий поселок похож на городок с
куполами и экскурсионной администраций в центре, но улицы
виляют, как ручьи, и то и дело выливаются из городка в поле и
обратно. Остров выглядит обжитым, но нет в нем сельскохозяйственной неволи, дома как будто только пришвартованы до
отлива и наводнены приплывшими сюда на лето из Архангельска, Финляндии, Петрозаводска, Краснодара, Питера или Москвы. Зимой здесь, наверное, пусто, как в островных скитах,
где, рассказывают, сейчас живет по монаху. Зимний туризм на
Соловках не развит, так как добраться можно только самолетом, а рейса, бывает, приходится днями ждать в архангельском
аэропорту.
Монастырь часто сравнивают с кораблем — на схеме видно,
что за кормой у него зона старейшего заселения, по носу — освоенный только в лагерное время район, а по бортам плещется
вода соленая и пресная, как мертвая и живая: за Святым озером
под стенами монастыря виднеется лес и путь на Муксалму, морская бухта Благополучия уводит мысленный взор к Заяцким островам.
За бухтой — самая свежая достопримечательность: морскому
музею, организованному товариществом северного мореходства, едва исполнилось десять лет. Музей изнутри деревянный,
струганный, креативный и живой: помимо предметов древнего
судостроительства и мореходства, оформленных в стилизованную и наглядную экспозицию, здесь расположилась действующая верфь, где ведется работа над реконструированным кораблем «Святой Петр». На одной из стен деревянная резная мореходная карта — по выходе из музея я случайно узнаю, что резчик, когда-то мосфильмовский художник, безвременно сгиб от
синьки. И задумываюсь, что ожидает здешних плотников —
вдохновенных красавцев-мастеров, нафотанных для реконструкторской экспозиции музея.
4. ВЕРА: ПОВСЕДНЕВНОСТЬ
227
228
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
«Представляешь, двадцать первый век, а люди не могут уплыть из-за ветра!» — не успокаивался чей-то спутник. Его слова
напомнили мне смешное возмущение англичанки, пережившей осенью давно невиданное наводнение: я, говорила, чувствую себя, как в какой-то стране третьего мира. Помимо недавней исторической памяти, Соловки хранят и древнее знание о
том, что мир движут силы не стратифицируемые. Поморы рассказывали, как соловецкие острова встали из моря на помощь
людям, погибавшим на охоте среди морских льдов. Монахи
рассказывали об ангелах, изгнавших с островов мирских жителей во имя обетованного здесь духовного спасения. Остров,
назначенный быть крепостью, остается местом силы, пусть социальные приметы указывают на еще постсоветское его разорение, и сегодня люди выбираются сюда переждать свое подтопленное время.
О пролитой воде
1
Вот и подумаешь, зачем старость на Земле.
В Крещенский четверг дойдешь до храма каменного, не отделанного. На полу известка полита водой, брызнувшей мимо
тары. Полиэтиленовая пленка на весь алтарь. Перед распечаткой образа Серафима поплачешь, да и пойдешь себе на уме,
льдины в голове ворочая.
А от храма по переходу, как на заказ, бабушка.
Говорят, сам Христос платком обвязался и старушкой предстал, один глаз слеп. Хотя это рождественская история, а тут
Крещение. И у нее сумка тяжелая от воды, по переходу не
идет — стоит. Мы оглядываемся, оглядываемся и вот уже стоим
втроем поперек машинного хода, под своим светофором, вполполам согнувшимся.
1
Записано в Живом Журнале 20 января 2012 года.
Фронтовичка, сын московский умер, питерский — овдовел, с
тремя детьми на руках, невестка позвонит в пять, скопила на
смерть — украли, милиция не нашла. Жизнь такая щедрая на
сюрпризы, как бабушка на цитрусовые карамельки: спасибо,
буду Бога молить, — а нам того было только и надо, чтобы кто о
нас помолился, да попечалиться о чужом.
И только в эту субботу была приглашена на крещение к тем,
чья старость стучит ходунками еще в несусветной дали и, кажется, совсем не наступит на тень от купели. Рукам священника
семьдесят лет, и он учит безбрачного крестного удержать младенца и отрицает нас сатаны, черных кошек и прочих примет,
которых наслышан побольше нашего, и в конце по-простому
велит родителям терпеть и вкладывать.
Потому что и они такие же были маленькие и невыносимые,
и спать мешали, пока не дожили до этих морозов.
Место силы
1
Вчера впервые подумала, чего это я в центр на Пасху поехала,
когда дома такой большой теплый грохочущий храм? Братеевский новодел с диагональными рядами окон пристроили к чуть
ранее появившейся маленькой деревянной церковке, терявшейся в кругу многоэтажек. В ней было тесно и хорошо слышно, а теперь, кроме служб в семь утра, закрыто на веревочку.
Под новым большим куполом открылись пустые белые стены,
рассеянная акустика, по-театральному блестящие плиты пола и
поначалу присылаемые на окраину, как в командировку, священники.
Но движение пространства, начавшееся с роста малой церковки в большую, распространилось, и вокруг храмовой территории образовалось одно из немногих в районе пространств силы, подобравшее и провал пустыря между домами,
1
Записано в Фейсбуке 12 апреля 2015 года.
4. ВЕРА: ПОВСЕДНЕВНОСТЬ
229
230
ВАЛЕРИЯ ПУСТОВАЯ. ВЕЛИКАЯ ЛЕГКОСТЬ
теперь засаженный тонкими деревцами и плоскими фонарями, и кружную дорогу, выруливающую на УВД и автомойку, и
узкую, как для голубей, речку Городню, и мистически возвышавшийся и наверняка мусорного происхождения холм, который мы давно прозвали Фудзиямой и с которого хорошо зимой на санках, а летом обозревать бедные окрестности, и, наконец, самую любимую мою теперь станцию метро имени улицы, где живу, хоть и в трех остановках от дома, с двумя стеклянными входными павильонами — главный глядит на две
наши церкви, каменно-желтую и серенькую деревянную, витражом с красными алма-атинскими яблоками. Пространство
уравновесило старый торговый центр района, захвативший в
плотное кольцо супермаркетов едва замерзающий зимой отстойник, где я в детстве провалилась под тонкий лед вместе с
санками — какой-то мальчик за санки и потянул, а вытащил заодно и меня.
Эта линия продуваемости, продышанности района, чудесный провал пустоты, просматривалась бы и дальше, если бы не
приткнутые в конкурентной близи «виктория» и «лента», до самой набережной Москвы-реки, но и с этой препоной хорошо
проглядывается, вдохновляет глаз парадная симметрия района:
от воды до воды, от соседок-церквей до соседей-супермаркетов,
от пустынной аллеи у метро до пустотного неба над прудиком.
От подростков, кучкующихся у круглосуточного окна только
что открытого местечкового «Макдоналдса», до утепленных бабушек с красными лампадками, торопящимися во втором часу
ночи к дальней, побойчее, остановке неторопливых районных
автобусов.
Вчера на белых стенах после позолот центрального Ивана
Воина глаз отдыхал, и вспомнилась такая же белая, простецкая
высь много пережившего соловецкого храма. С переполненной
местной службы трансляцию в этот раз не вели, но с дороги все
равно было слышно праздничный хор, осенявший отдохновенную воздушность пространства живительным смыслом.
Христос Воскресе!
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]